Книга Попаданка в мир драконов. Замуж за чудовище, страница 61 – Юлий Люцифер

Подниматься из подземелья оказалось тяжелее, чем спускаться.

Не из-за лестниц. Не из-за усталости. Из-за правды, которая теперь шла рядом со мной, как еще один спутник. Холодный. Молчаливый. Липкий. Я больше не могла делать вид, что оказалась в красивой страшной сказке, где все беды еще можно объяснить случайностью, проклятием или чужой жестокостью в общем виде.

Нет.

Все было гораздо хуже.

Меня целенаправленно вели к этому браку. Элею целенаправленно готовили к смерти. И теперь кто-то очень влиятельный, очень терпеливый и очень осведомленный пытался закончить то, что не удалось у алтаря.

Я шла рядом с Рейнаром и чувствовала, как злость внутри меня становится чем-то более твердым. Холодным. Почти полезным.

Если уж меня сделали пешкой, я хотя бы не собиралась оставаться удобной.

Мы молчали, пока не вышли из подземного крыла в главную галерею. Здесь было светлее. Сквозь высокие окна лился тусклый день. За стеклами кружил редкий снег — первый, почти прозрачный, как пепел.

Я остановилась на мгновение у окна.

— У вас тут даже погода мрачная, — сказала я.

Рейнар остановился рядом.

— Она честная.

— Не знала, что можно так романтизировать снег.

— Я не романтизировал.

— Вот именно.

На этот раз он действительно едва заметно усмехнулся.

Совсем чуть-чуть.

И именно это почему-то дернуло внутри сильнее, чем должно. Потому что до сих пор все наши короткие искры — мои колкости, его сухие ответы — были на фоне опасности, боли, угроз. А сейчас, после подземелья, после правды о «невесте для казни», эта почти-усмешка выглядела чем-то слишком живым. Слишком человеческим.

Это было опасно.

И я это знала.

— Итак, — сказала я, отводя взгляд к окну, — до заката я ваш хвост.

— Вы предпочли бы слово «тень»?

— Нет. Слишком красиво. Хвост честнее.

— Справедливо.

— И куда теперь?

— Сначала — туда, где вас не попытаются отравить ближайшие десять минут.

— Какое редкое гостеприимство.

Он повернулся и пошел по галерее. Я двинулась следом.

Черное крыло в дневном свете казалось еще страннее. Ночью оно было страшным. Утром — неприступным. А сейчас, под блеклым зимним сиянием, в нем проступала какая-то суровая, почти аскетичная красота. Ничего лишнего. Ничего мягкого. Даже огонь в настенных чашах горел ровно, будто и он здесь подчинялся дисциплине.

Слуги, попадавшиеся нам, сразу отходили в сторону. Кто-то кланялся. Кто-то просто опускал взгляд. Но любопытства, к моему удивлению, почти не было. Только собранность. Как будто дом уже понял: сегодня его проверяют на прочность.

Мы свернули в узкий проход между башнями и вошли в небольшую комнату, которая, кажется, служила чем-то вроде личной столовой или кабинета для тех случаев, когда хозяину не хотелось видеть людей больше необходимого. Здесь было теплее. Камернее. Камин, темный дубовый стол, две высокие спинки кресел, книжный шкаф, карта на стене, тяжелая дверь с внутренним засовом.

— Милорд, вы в этом доме вообще когда-нибудь бываете в комнатах без запоров? — спросила я, заходя внутрь.

— Редко.

— Тоже честно.

Он закрыл дверь сам. Не запер сразу, но я заметила, что взгляд машинально скользнул к засову.

Привычка.

Очень старая привычка.

Я села в кресло у камина, не дожидаясь разрешения. Если уж мне предстояло провести с ним день под конвоем, я не собиралась играть в благовоспитанную мебель.