Книга Травница и витязь, страница 171 – Виктория Богачева

— Правду я всем рассказал. Что ты мне жизнь спас. Пусть каждый знает, — прибавил упрямо.

У Вячко не нашлось слов, чтобы ответить, и он молча последовал за княжичем, который поднялся по всходу и привёл его в горницу к Ярославу Мстиславичу. Здесь десятник прежде никогда не бывал. Обычно все разговоры велись в гриднице, а сюда захаживали лишь ближники князя.

Прежде чем войти, он вновь придержал Крутояра и торопливым шёпотом поведал про разговор боярина Звекши и наместника Стемида и про младшую боярскую дочь.

— Княжича в зятья захотел? — хмыкнул тот. — Хорош!

В горнице стоял полумрак: свет от жировиков дрожал на резных столбах и золотил меха, наброшенные на лавки. Ярослав Мстиславич сидел за тяжёлым дубовым столом. На нём не было княжеского плаща — лишь простая тёплая рубаха из домотканого сукна да меховой полукафтан, накинутый поверх. Видно было, что силы покидали его, но сидел он всё равно прямо, спину держал твёрдо, и в этой выправке чувствовалась привычка повелевать и не показывать слабости. Взгляд оставался прежним — пронзительным, тяжёлым, таким, что хотелось опустить глаза.

Все четыре зимы князь смотрел на него, как на неродного, словно ждал, когда Вечеслав вновь оступится, и он к этому давно привык. Привык и смирился: сам виноват.

Но нынче что-то изменилось.

Он прошёл на середину горницы и поклонился, прижав правый кулак к сердцу, и не смог сдержать удивления, когда услышал.

— Как раны твои? Не тревожат?

— Нет, княже, — ответил он и горд был собой за то, что не запнулся, что сумел сказать хоть что-то путное.

Уже не задавался вопросом, откуда бы князю знать про его раны. Верно, отцу рассказал Крутояр.

— Славно, — кивнул Ярослав и впервые за долгие зимы посмотрел на него без тени недоверия.

— Наместник Стемид просил передать тебе кое-что, княже, — произнёс Вечеслав, и мужчина подбородком указал на лавку.

— Садись да сказывай. И ты тоже, сын.

И сесть при себе дозволил также впервые за четыре зимы. Вячко уже был готов ущипнуть локоть: может, заснул с усталости после дороги, вот и видит теперь... всякое?

Тряхнув головой, он поведал, что делалось в Новом граде, когда покинули его норманны и княжич. Говорить о дерзости Звекши Твердиславича не хотелось особенно. Вечеслава никто не спрашивал, но он считал, что боярин белены объелся, когда вздумал сосватать младшую дочь за княжича. Кем бы он ни был, но ровней ладожскому князю не являлся.

И вновь Вячко подивился, когда князь не осерчал, а лишь хрипловато посмеялся.

— Велемиру развязали язык, — сказал Крутояр, поймав его взгляд. — Корни заговора уходят к новоградским боярам.

Десятник кивнул. Он припомнил, что говорил наместник Стемид. И пожалел даже, что напрасно тот из кожи вон лез, чтобы сохранить хрупкий мир.

Ярослав Мстиславич сидел недвижно. На устах у него застыла тонкая, ледяная улыбка, больше похожая на оскал. Но страшнее всего были глаза. В них не было ни гнева, ни жалости — только холодное, ясное обещание смерти.

Вечеслав невольно сглотнул. Дальше всякой меры зашли заговорщики. Отравить князя, убить княжича, пустить норманнов разорять Ладогу... И всё ради чего? За то, что четыре зимы назад им пощадили город, сохранили хлебные места? За то, что не разогнали вече, не избрали новых посадников, не стали выискивать, кто подсоблял норманнам, а кто с ними заодно?..