Книга Бывшие. За пеленой обмана, страница 75 – Ольга Гольдфайн

Женский голос дрожит в трубке. Тёща плачет, и я понимаю, что сиделка из неё никакая.

Она сокрушается по поводу произошедшего, но я не даю себе права слушать. Мне нужно бежать.

— Пусть приедет Алиса, — настаиваю.

— Да… Да… Хорошо… Сейчас отправлю Алисочку, — обещает тёща.

Двери лифта открываются, захожу внутрь и в зеркале кабины вижу свою не самую лучшую версию: глаза покрасневшие, ворот рубашки расстёгнут, лицо каменное.

Пытаюсь вдохнуть, и не получается. В груди жжёт калёным железом, сердце сбивается с ритма. Пальцы сами сжимаются в кулак.

«Кому ты вообще нужен, мудак? Даже дочь не смог уберечь…» — голос внутри звучит, как речь прокурора на суде.

Назар

К отделению подъезжаю на автопилоте. Внутри — гул, запах кофе, резкие голоса.

— Группа на выезде, ждите, — говорит дежурный.

Я хожу по коридору, пока не появляется Андрей Семёнович, отец Вероники. Серое пальто, усталое лицо, в глазах — тревога и злость.

— Что хотел этот Астахов? — спрашивает сразу.

— Чтобы я забрал заявление, и компания сняла с него все обвинения. Взамен обещал вернуть Надю.

Бывший следователь медленно кивает, потом смотрит на меня так, будто видит не человека, а ошибку природы.

— Ясно. Примерно так и думал. Назар, я тебя прошу — оставь девчонок в покое. Веронике понадобилось три года, чтобы прийти в себя, а ты снова всё разрушил.

— Нет. Я люблю Нику. И Надю. Хочу жить с ними, — выдыхаю, уставившись в стену.

— Я! Я! Я! — он повторяет мои слова с усталой горечью. — Подумай хоть раз не о себе. От твоих «хотелок» никому не стало лучше. Последний раз прошу: дай Веронике жить спокойно.

— А если нет? — спрашиваю глухо.

Он чуть щурится:

— Если нет… мы поговорим в другом месте.

Выходит покурить, а я остаюсь сидеть в пустом коридоре.

Время тянется медленно, сидеть и ждать среди снующих людей невыносимо.

Мне тошно от самого себя.

Смотрю в стену, а перед глазами записка Вероники, которую нашёл на столе шесть лет назад…

Где я оступился?

Когда всё пошло под откос?

Отец Вероники возвращается, но садится подальше и достаёт телефон, читает новости, на меня не обращает внимания.

Похоже, мы снова по разные стороны баррикад…

Через час двери распахиваются — двое оперативников ведут Астахова. Следом вбегает Надя. С ней женщина в полицейской форме, девочка держит в руках куклу и сияет:

— Дедуля, смотри! Дядя Лёня купил!

Андрей Семёнович обнимает её, глаза блестят от влаги, но его взгляд мгновенно находит меня. Между нами короткий вздох и непримиримое противоречие: он знает, что я не отступлюсь.

Астахова проводят мимо. Капюшон на голове, лицо грязное, будто его мордой по асфальту повозили. Подбитый глаз, кровь под носом. Кто-то уже приложил руку.

Резко вскакиваю и бросаюсь к нему, чтобы зарядить кулаком в эту ненавистную рожу. Но оперативник преграждает путь, закрывает преступника спиной:

— Не надо. Он своё получил.

Рявкаю:

— Надеюсь, этот поддонок не выйдет из тюрьмы живым!

И тут Надя замечает меня:

— Папа! Дедушка, пусти! Там мой папа!

Она вырывается, бежит ко мне, и я подхватываю её на руки.

Маленькие ладошки обнимают меня за шею. Тонкие волосы щекочут лицо.

— Наденька… моя девочка… — шепчу, прижимая к груди. — Как же я по тебе скучал!

Прижимаю к себе это сокровище и понимаю, что больше не смогу отпустить. Дочь — часть меня. Орган, без которого я не выживу.