Книга Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки, страница 7 – Виктория Богачева

Странно, что потолок не отвалился. Судя по состоянию гостиной, все здесь дышало на ладан.

— Ушел.

— Чего хотел-то?

Я неопределенно пожала плечами. Мне своих мыслей пока достаточно, не хочу вновь слушать ее причитания.

— Скажи не лучше, Глаша, газету уже приносили?

— Какую газету? — она захлопала глазами. — Мы ж давно не выписываем ничего. Еще барин-покойничек полгода назад запретил, — и она благочестиво перекрестилась. — Али забыли? Ох, барыня…

— Цыц, — прервала я ее, пока Глафира не затянула причитания, уже набившие мне оскомину.

Она обиженно насупилась и буркнула.

— Завтрак накрыла я. Идите, что ли.

Даже газеты перестали выписывать. Дела, наверное, совсем скверно шли у Щербаковых. Черт, и как мне узнать, какой сейчас год? Как мне вообще что-то выяснить?..

— Не хочу есть, — прервав невесёлые размышления, сказала я Глафире, которая выжидательно на меня смотрела.

— Не дело так, барыня. Откуда ж силы вам брать? Да и сготовила я уже, что добру пропадать?..

Определенный смысл в ее словах был. Ладно, попробую съесть пару ложек каши, например, или кусок черного хлеба. И посмотрю, не вернется ли тошнота.

По уже знакомому коридору мы прошли в соседнюю комнату, которая носила гордое название столовой, но из мебели там был, собственно, только огромный обеденный стол да два стула. И больше ничего.

В нос ударил запах чего-то жирного, жареного. На столе меня уже ждали плавающие в жире блины, миска гречневой каши с золотистой поджаркой, румяные котлеты, сало, пузатая маслёнка и белый мягкий хлеб. В довесок к этому шел заварочный чайник, окруженный кусковым сахаром, розетками с вареньем и медом.

Ну и ну.

На миг уже в который раз я лишилась дара речи. Так Вера еще не такая пухлая, как могла быть, когда такие разносолы на завтрак подаются! И как-то это пищевое разнообразие не вязалось с бедственным положением семьи. Лучше бы на хлебе экономили, чем на газетах.

Глафира мой ступор истолковала по-своему.

— Простите, барыня, Сонька-дура не поспела пирожки сготовить.

Ну, да. Их-то не хватало.

— Так, — произнесла я и замолчала, не зная, с чего начать. — С завтрашнего дня я буду завтракать овсяной кашей. Черным хлебом и сыром.

Странно, что мой жесткий голос вызвал лишь тишину. С нехорошим предчувствием я повернулась к Глафире: у той в глазах от ужаса стояли слезы, и она явно набирала в грудь побольше воздуха, чтобы начать возражать.

— Молчи, — сказала я строго. — Не желаю ничего слушать. Лучше ступай да раздобудь мне газету. Больше никаких разносолов, будем питаться скромно. Это какие деньжищи! — воскликнула я не сдержавшись.

— Так какие деньжищи, барыня? — отмерла Глафира. — Это благодетель ваш все привозит, мы ни рублика за них не уплотили. Да и Сонька сготовила сразу, чтобы Степана Михалыча попотчевать, когда к обеду явится.

Ага. Значит, жениха Веры зовут Степан Михайлович. И он с барского плеча подкармливает молодую вдову. Еще и водкой поит, по всей видимости.

Все лучше и лучше.

Прищурившись, я посмотрела на Глафиру. Даже мысли о еде отступили на второй план.

— Глаша, подскажи-ка, как бы мне нашему стряпчему записку передать?

— Вы чего удумали, барыня? — женщина растерянно захлопала глазами.

Можно было прикрикнуть на нее, чтобы не лезла не в свое дело, но я прикусила язычок. Глафира пока являлась единственным источником информации, не стоит ее обижать. Да и к Вере она, кажется, хорошо относилась, душа за непутевую хозяйку у нее болела.