Книга Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки, страница 31 – Виктория Богачева

— Так вы кухарку проверили? — очень тихо спросила я, чтобы вопрос стал для него ушатом ледяной воды.

Так и случилось. Полицмейстер моргал, жалко хватая ртом воздух. Как есть, выброшенная на берег рыба.

— Чего?.. — задыхаясь, переспросил он.

— Зачем мужу травить постоянную покупательницу? Её покупка раз в месяц покрывала нашу недельную прибыль.

Я соврала, ведь такие подробности ниоткуда не следовали. Впрочем, полицмейстер, который не озаботился расследованием, этого не заметил.

— Кто ещё желал смерти графини Ожеговой? У неё были враги? Дети, страстно желавшие наследства? Муж? Любовник? Брат? Может, она обижала прислугу? Или что-то иное? — быстро принялась перечислять я.

Полицмейстер хлопал глазами. Какой-то шорох раздался за спиной, но я не обратила внимания, продолжая давить. Подумала, что адъютант пытался прокрасться к двери, чтобы сбежать. Тем более что услышала его задушенный всхлип спустя мгновение.

Иван Ефимович покраснел как варёный рак. Его круглое лицо стало как будто бы ещё одутловатее.

— Вы ничего не расследовали. Нашли на кого повесить вину, и всё. Опорочили честное имя купца третьей гильдии, — припечатала я. — Вот, всё же ответьте мне. Зачем Игнату травить покупательницу? Какая выгода? А чем её отравили, вы хотя бы знаете? Мало ли почему появляются пятна... Может, переела сладостей или апельсинов.

Я понимала, что моя речь выходит за рамки девятнадцатого века. Что мотив убийства — это сложная категория, и криминалистику в 1891 году ещё не изобрели. Но не могла молчать, ознакомившись с делом. С этими тремя жалкими листками, из-за которых была разрушена не одна жизнь. Негодование захватило меня с головой, и я утратила контроль.

Полицмейстер раздражал до нервной дрожи, я смотреть на него не могла без отвращения.

— Вы... — зашипел Иван Ефимович, сузив глаза. — Я вас!.. — потряс он рукой. — Вместо мужа на каторгу отправлю... вы!.. как вы смеете, да кто вы такая… — плевался он слюнями, пока я стоически выслушивала поток бреда и ругани.

— Что здесь происходит?

А вот незнакомый раздражённый голос, раздавшийся за спиной, заставил вздрогнуть уже меня.

Я обернулась.

В захламлённый кабинет вошли двое мужчин. Я припомнила едва уловимый шум за спиной и аханье адъютанта. Наверное, они стояли здесь уже какое-то время и подслушали часть разговора.

Багровый полицмейстер с удивительной лёгкостью вскочил на ноги и вытянулся по стойке. Я осталась сидеть, бросая на незваных гостей быстрые взгляды из-под опущенных ресниц. Один — явно начальник толстяка. Он носил мундир такого же цвета, но сидел он на нём совершенно иначе. Поджарый, сухой, лет под шестьдесят, с короткой стрижкой и осанкой, которой могли бы позавидовать юнкера. Черты лица — резкие; нос с горбинкой, узкий подбородок. Начальник, вне сомнений. Лет сорок муштры прошли не зря.

А вот второй…

Я задержала на нём взгляд чуть дольше, чем следовало. Не специально. Просто такое лицо трудно было пропустить. Лет тридцати с небольшим, высокий, широкоплечий, сдержанно элегантный. Волосы — тёмные, аккуратно приглаженные, без излишнего блеска, лицо бледное, чисто выбритое, с резкими скулами и прямым, уверенным подбородком.

Но главное — глаза. Серые, холодные, пронизывающие насквозь, как у тех, кто привык оценивать, приказывать и не сомневаться. Одет мужчина был безупречно: тёмный сюртук идеальной посадки, дорогая сорочка, жилет с серебряной цепочкой часов, аккуратный галстук-аскот*. Не было ни одной детали, которая выдавала бы тщеславие, но каждая вещь говорила о высоком положении.