Книга Моя. По праву истинности, страница 68 – Виктория Кузьмина

Он выпрямился во весь свой рост. Его лицо стало маской холодной, опасной ярости.

— Агата, ты моя, и это не изменить. Мы истинные, и будем вместе.

— И ты предлагаешь мне простить тебе все только из-за того, что мы «истинные»? — я горько рассмеялась, и в горле встал ком. Слезы горели на глазах, но я не давала им упасть. — Ты будешь и дальше относиться ко мне как к зверушке, которую можно пнуть, а потом позвать, сунув лакомство? А я буду в страхе за свою жизнь и жизнь ребенка молча терпеть? Просто потому, что так распорядились твои волчьи боги?

Его взгляд стал по-настоящему мрачным. От того, как он на меня посмотрел. Будто оценивая непокорную собственность. По спине пробежал ледяной холод. Это был не взгляд влюбленного. Это был взгляд полный одержимости и власти.

— Такого не повторится. Никогда. Ты не зверушка, а моя истинная, и я все осознал.

— Осознал? — я сделала шаг к нему, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогала не разрыдаться. — Ты ничего не осознал, Бестужев! Ни-че-го! Ты считаешь, что я — какая-то дура, которой можно нагадить в душу, вышвырнуть на улицу, а потом, сказав одно «прости», залезть к ней в трусы, и она будет млеть от счастья? Ты думаешь, что «истинность» — это индульгенция на все твои ублюдочные поступки? Нет! Такого не будет! Никогда!

Он слушал, и его лицо постепенно застывало, превращаясь в идеальную, прекрасную и бездушную статую. В его алых глазах читалось не раскаяние, а лишь нарастающая, тотальная уверенность в своей правоте. Он не понимал. Он не мог понять.

— Агата, я не отпущу тебя. Ты моя, и будешь моей. Хочешь ты этого или нет, мы будем вместе. И ты простишь меня.

Это был не спор. Это был приговор. Заключение, против которого не было апелляции.

Меня охватил леденящий душу ужас. Не перед его силой, а перед этой слепой, всепоглощающей уверенностью. Он был готов перевернуть весь мир, сломать любые преграды, но не отпустить меня. И я понимала — он сможет. Силы были слишком неравны. Ребенок внутри меня, наша дочь, была его козырем, его правом, его собственностью по законам его мира.

В дверь постучали. Резко, властно.

— Агата? — это был голос Агастуса. Твердый, как сталь, и полный скрытой угрозы. — У тебя все хорошо?

Звук братского голоса стал спасательным кругом. Я отшатнулась от Сириуса, провела дрожащей рукой по лицу, пытаясь стереть с губ его вкус, с кожи — память о его жарких ладонях.

— Я… я уже выхожу.

Я не смотрела на Сириуса. Не могла. Развернулась и резко дернула дверь. В проеме стоял брат. Его взгляд, острый и всевидящий, скользнул по моему растрепанному виду, по горящим щекам, по лицу, на котором, я знала, читалась смесь страсти, ярости и унижения. Он все понял. Без слов. Его глаза метнули за мою спину. На Сириуса. Молниеносный, убийственный взгляд, полный обещания расплаты.

Я прошла мимо него, не в силах вымолвить ни слова, и направилась на кухню. Ноги были ватными. Сердце бешено колотилось. Мне нужно было дойти до мамы. Сейчас.

Она сидела на краю кресла, зажатая между молчаливым Леоном и мрачным Тимофеем Борзовым. Ее лицо было белым, как бумага, глаза — огромными от страха. Она сжимала в руках краешек своей кофты, и все ее тело, обычно такое уверенное и строгое, съежилось, излучая беспомощность. Это зрелище переломило что-то во мне.