Книга Моя. По праву истинности, страница 49 – Виктория Кузьмина

Мы вышли в коридор. Медсестра сидела на стуле у стены, и при нашем появлении вскочила, словно солдат по команде «смирно».

— Любовь Николаевна, будьте добры, сопроводите Агату Серову в палату. Сегодня и завтра она проведет у нас.

Я повернулась к врачу, насторожившись.

— Вы же только что сказали, что сегодня я остаюсь, а завтра могу уйти?

Он тяжело вздохнул, поправил очки на переносице.

— Мне нужно время для того, чтобы получить ваши анализы. Их у вас только что взяли, и некоторые из них готовятся дольше, — он сделал едва заметную паузу, — с учетом вашей проблемы.

Слово «проблемы» он выделил так, чтобы стоящая рядом Любовь Николаевна ничего не заподозрила. То, как она боялась Бестужева, не оставляло сомнений — стоило ему спросить, и она бы выложила все, включая цвет моих носков. Я кивнула в благодарность и пошла вслед за женщиной, чье лицо снова стало маской отстраненности.

Пока мы шли по бесконечным, сверкающим стерильностью коридорам, я тихо спросила:

— Подскажите, пожалуйста, а когда я могу увидеть своего брата?

Она остановилась, достала телефон и что-то быстро набрала, не глядя на меня.

— Сейчас можно. Но он спит. Его только-только привели в порядок.

Ее голос был холодным и не выражал никаких эмоций, давая понять, что тема для нее закрыта. Мы прошли еще немного, и она отворила передо мной дверь очередной палаты.

На единственной кровати лежал Агастус. Его переодели в стандартную больничную пижаму синего цвета, которая висела на его исхудавшем теле мешком. Длинные, влажные черные волосы были закинуты назад и свисали с края железной кровати, с которого капала вода на пол.

Видимо, чтобы подушку не намочить, но могли бы вытереть их нормально…— мелькнула у меня мысль. Его борода, теперь чистая, но все еще густая, тоже была влажной.

Интересно, как же он выглядит без нее? Я помнила его восемнадцатилетним мальчишкой — хулиганистым, порывистым, невероятно живым. Он, конечно, был красавчиком, унаследовавшим гордые черты отца и бездонные карие глаза матери.

Сейчас, когда грязь и кровь смыли, я разглядела на его бледной коже те самые, знакомые до слез, веснушки, рассыпавшиеся по переносице и скулам.

Я подошла и присела на стул рядом, взяв его худую, изможденную руку в свои. Кожа была холодной и тонкой, как бумага. Я сжала ее крепко, словно боялась, что он исчезнет, растворится, как те видения, что преследовали меня в доме Громова.

Боже, как же я по нему соскучилась. Эта мысль пришла не из памяти, а из самой глубины души, из того места, что все эти годы оставалось пустым, не зная, чем заполнено. Я не помнила его, но какая-то часть меня тосковала по нему все эти годы. Ведь даже моё новое имя как попытка поглощенного печатью сознания закричать мне - вспомни!! Агата и Агастус… Так близко и неимоверно далеко.

На глазах наворачивались предательские слезы, но я сжала веки, не давая им пролиться. Нет. Сейчас нельзя. Сейчас он жив. Он на свободе. Он рядом со мной. Мы вместе. Это было чудом, которое перевешивало всю боль и страх.

Нам по-прежнему угрожал Игнат, но на этот раз ему не удастся выйти сухим из воды. Правда начала всплывать. Клан Сириуса видел моего брата, слышал его имя. И мы вернем себе по праву то, что принадлежало нам — наши имена, нашу фамилию, нашу жизнь и наше предназначение.