Книга Моя. По праву истинности, страница 170 – Виктория Кузьмина

Их поцелуй у подножия сосны был не началом, а слиянием. Два потока, наконец прорвавших плотины запретов и страха. В нём была ярость на судьбу, на кланы, на самих себя за потерянное время.

Была жадность. Наверстать, поглотить, впитать. И под всем этим дрожащая, невыносимо нежная признательность за то, что он здесь. Что он не сломался под грузом «нельзя».

Мстислав не отпускал её. Целуя, он понёс её сквозь чащу, легко обходя корни и валежник, будто нёс самое драгоценное сокровище. Его губы не отрывались от её губ, её шеи, её плеч. Он шёл уверенно, как будто знал дорогу, ведомый чутьём или заранее продуманным планом.

Селеста не сопротивлялась. Она отвечала на его поцелуи с той же дикой отчаянностью, пальцы впиваясь в его плечи, в волосы, притягивая ближе. Лес гудел вокруг них симфонией ночных звуков, но для них существовал только звук их собственного дыхания и бешеный стук двух сердец, пытавшихся биться в унисон.

Чаща расступилась, открыв лунную гладь озера. Вода лежала чёрным, неподвижным зеркалом, обрамлённым серебристой каймой песка. Воздух у воды был прохладным, влажным, но он обжигал их разгорячённую кожу.

Он опустил её на ноги на самом берегу, но не отпустил. Его руки скользнули под объёмную кофту, и он одним движением стянул её через голову, швырнув тёмный комок ткани на песок. Она стояла перед ним в одной тонкой майке, и лунный свет лился по её телу, делая кожу фарфоровой, а глаза — бездонно-тёмными. Он скинул свою толстовку, затем футболку под ней, и его торс, могущественный и иссечённый шрамами, предстал перед ней во всей своей первобытной мощи. Контраст был ошеломляющим: её хрупкая, изящная нагота и его брутальная, животная сила.

Он снова притянул её, и на этот раз его поцелуй был медленнее, глубже, исследующим. Руки скользили по её спине, с лёгким шелестом задирая подол майки, и вот уже его ладони прикасаются к обнажённой коже. Она вздрогнула, не от холода, а от нахлынувшего чувства, и сама помогла ему снять последнюю преграду. Майка упала к их ногам.

Он опустился перед ней на колени уже не как проситель, а как поклонник. Его губы, горячие и влажные, заскользили по её животу, рёбрам, обошли пупок, поднимаясь выше. Она запрокинула голову, глядя на звёзды, и её пальцы снова впились в его волосы, не то направляя, не то умоляя не останавливаться.

Он поднялся, и в следующий миг они уже падали на мягкий песок, на груду их одежды. Не было спешки, которая была в спортзале. Здесь, под открытым небом, время потеряло власть. Он любил её долго, мучительно медленно, с той яростной нежностью, что способна растопить лёд миров. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый стон были и признанием, и клятвой. Она открывалась ему, как цветок ночи, теряя остатки стыда и страха, находя в каждом движении не унижение, а освобождение. Он был настойчив, беря и отдавая, считывая малейшую дрожь её тела. Они были двумя частями одного целого, нашедшими друг друга в самом центре стихии.

Рассвет застал их у воды. Первые розовые полосы на востоке окрасили гладь озера. Мстислав, уже одетый в штаны, сидел на песке, прислонившись к стволу старой ивы. Селеста, укутанная в его огромную, пахнущую им и лесом футболку, сидела между его расставленных ног, прижавшись спиной к его груди. Его руки обнимали её, под футболкой, ладони лежали на её плоском животе. Она была боса, и футболка прикрывала её ровно до середины бедер. На душе было непривычное, зыбкое спокойствие, но разум уже начинал точить лезвие тревоги.