Книга Моя. По праву истинности, страница 149 – Виктория Кузьмина

— Пора, — выдохнула я, и в этом слове не было ни страха, ни сомнений. Была только любовь и нетерпеливое ожидание.

И мир сузился до яркого света.

Тишина, наступившая после финальной, вселенской волны усилия, была оглушительной. Я лежала, прилипшая к мокрой от пота простыне, и просто дышала. Каждый вдох казался отдельным, величайшим достижением. Мир состоял из белого потолка, приглушённого света и странной, звенящей пустоты внизу живота, где ещё секунду назад бушевала целая жизнь.

Потом раздался звук. Слабый, недовольный, похожий на писк птенца, но такой ясный и такой… живой. Он разрезал тишину, и всё внутри меня сжалось в тугой, сладкий узел.

Врач, пожилой мужчина с усталыми, но добрыми глазами, подошёл ко мне, держа в руках белый, стерильный свёрток. В его движениях была торжественная осторожность. Из складок ткани выглядывало крошечное, красноватое личико, сморщенное от негодования на весь этот шумный, холодный и яркий мир.

К врачу подошла акушерка, что руководила процессом. Она тихо, с лёгкой усмешкой в голосе, спросила:

— Ну что, запускать его? Он скоро дверь вынесет вместе с косяком. Бьётся как шмель в стекло.

Врач закатил глаза, но в его взгляде мелькнуло понимание. Он посмотрел на меня, перекладывая драгоценный свёрток в более удобное положение.

— Темпераментный у вас муж, Бестужева. Альфа, целого клана. Сила воли… ощутима даже сквозь бронированную дверь. Мы кстати её как раз для него поставили.

Я слабо усмехнулась, не в силах вымолвить ни слова. Про бронированную дверь неожиданно было, но тут все знали что рожаю я точно в этой клинике. Подстраховались.

Всё моё существо, всё внимание было приковано к маленькому комочку в его руках. Я протянула руки, и мне тут же, с бесконечной бережностью, передали мою дочь.

Она была маленькой. Совершенно невесомой и бесконечно хрупкой. Маленькая, вся в светлом, с белым пушком на головке. Она открыла глаза. Непонимающие, мутно-серые, как два озерца в тумане, и уставилась прямо на меня. Потом морщинка между крошечными бровями углубилась, пухлые губки скривились в явном недовольстве, и она тихонько, жалобно захныкала.

В этот момент дверь в палату распахнулась.

На пороге стоял Сириус. Он был бледен, как полотно, его волосы встали дыбом, будто он бежал против ураганного ветра. Он замер, уставившись на нас.

Его алые глаза метались от моего изможденного лица к маленькому свёртку у меня на груди. Он словно затаил дыхание. Весь его огромный, могущественный вид, вся его хищная грация куда-то испарились, оставив лишь растерянность и немой вопрос.

Он сделал шаг, потом ещё один, неслышно подойдя к кровати. Он смотрел на лицо дочери, на её сморщенный, недовольный носик, на жалобно подрагивающий подбородок. Малышка, почувствовав новое присутствие, повернула к нему свои туманные глазки. Они смотрели на него без страха, лишь с глубоким, вселенским укором за всё происходящее. Потом она снова скривила губки и заплакала уже громче, тоненько и пронзительно.

Я не смогла сдержать слабую, усталую улыбку.

— Возьми её, — прошептала я. — Подержи.

И впервые за всё время нашего знакомства, за все моменты ярости, страсти, власти и нежности, я увидела в его глазах чистый, неподдельный страх. Не перед опасностью, не перед врагом. Перед этой хрупкостью. Он посмотрел на свои руки. Большие, сильные, ладони которые могли ломать кости и на которых выделялись вены и старые шрамы. Потом его взгляд снова на дочь, такую маленькую, что она, казалось, могла поместиться у него на одной ладони. Он сглотнул, и его кадык резко дёрнулся.