Книга Моя. По праву истинности, страница 140 – Виктория Кузьмина

Он снова поцеловал меня, коротко, как бы ставя точку на этой теме. Но я почувствовала легкое напряжение в его руке на моей спине. Он что-то не договаривал. Всегда, когда он пытался что-то слишком грубо отмести, за этим скрывалось нечто большее.

— Самое главное, – продолжил он, и в его голосе зазвучала та самая стальная уверенность, от которой сжималось сердце, – судья снимет чертов запрет.

Радость, острая и ослепительная, как вспышка, ударила мне в грудь. Но тут же, как ледяная вода, нахлынуло сомнение. Он сформулировал это не как надежду, а как факт. Но факт со странной интонацией.

— Но? – тихо выдохнула я, впиваясь взглядом в его тенистое лицо.

Он замолчал. Его палец замер на моей талии. Потом он тяжело, почти раздраженно выдохнул, и это раздражение было направлено не на меня, а на всю ситуацию.

— Но после твоих родов.

Слова повисли в темноте, тяжелые и несправедливые. Я почувствовала, как внутри все сжимается в тугой, болезненный узел.

— Какого черта? – прошептала я, и мой голос дрогнул от внезапной досады. – Почему не до? Почему мы должны ждать еще месяцы?

Сириус притянул меня к себе так близко, что наши лбы соприкоснулись. В его глазах я видела не просто решимость, а холодную, расчетливую ярость, которую он сдерживал.

— Общественность, – произнес он отчеканивая, как будто выплевывая мерзкое слово. – Его ход. Он хочет осветить это в прессе. Вывалить, вытряхнуть и обмусолить до последней косточки. Два главных клана Сибири. И у двух альф, истинные пары человеческие женщины.

— Это будет кошмар, – прошептала я, уже видя перед глазами заголовки, кричащие фотографии, толпу с микрофонами у наших ворот. Не для нас. Для Сириуса и Бранда это была бы лишь помеха. Но для Лизы и ее малыша? Для моей мамы?

Сириус ухмыльнулся снова, и на этот раз это был настоящий оскал. В темноте я видела, как обнажаются его зубы, острые клыки немного удлиннились. Он не просто злился. Он был восхищен подлостью замысла, потому что видел в ней вызов, который можно сокрушить.

— Он на это и рассчитывает, – прошипел он, и его губы снова коснулись моего уха, но теперь в этом прикосновении была не нежность, а горячее, яростное обещание. – Наверняка думает, что если общественность встанет на дыбы, возмутится «безнравственностью» и «угрозой», он сможет все вернуть. Под давлением. Создать такой шум, что мы сами отступим, испугавшись скандала.

Его рука легла мне на щеку, заставив посмотреть прямо в его пылающие в темноте глаза.

— Но он не знает все законы. Он играет в свои грязные игры, думая, что законы и общественное мнение – это стены. – Сириус усмехнулся, и в этом звуке была дикая, первобытная уверенность хищника, для которого не существует клеток. – Мы будем бить его его же методами. Только в тысячу раз грязнее, жестче и безжалостнее.

Он говорил, и я слушала, и знала, что каждое его слово – правда. Он не знал слова «невозможно». В его лексиконе были только «препятствие» и «способ его преодоления». И цена его никогда не останавливала. Ради цели он был готов на все. Снести любую преграду. Переломить любую волю. Сжечь любые мосты.

И теперь его целью были мы. Наша семья. Будущее нашей дочери, которая не должна была расти в тени запрета. И будущее всех детей которые смогут появиться на свет благодаря отмене запрета.