Книга Я растопчу ваш светский рай, страница 30 – Натали Карамель

Виралий. Муж Илании. 24 года.

Утро после первой разведки началось не со стука в дверь, а с тишины. Латию, видимо, отозвали по хозяйству. Илания осталась одна, и этой тишиной нужно было воспользоваться.

Она подошла к туалетному столику, где лежало серебряное ручное зеркало. Илания взяла его в руки, ощутив холод металла. Глубоко вдохнула и подняла перед лицом.

В зеркале на нее смотрела незнакомка.

Очень красивая. Бледная, почти фарфоровая кожа. Большие, светло-голубые глаза, сейчас расширенные и слишком яркие из-за контраста с синяками под ними — не от ударов, а от бессонницы и слёз. Высокие скулы, острый подбородок, губы, чуть припухшие. Длинные, вьющиеся каштановые волосы рассыпались по плечам.

Но больше всего её поразило не это. Её поразила обманчивая юность и оскорбительная для её духа хрупкость. Это тело не выдержало бы и пяти минут её стандартной разминки.

Черты лица были утончёнными, женственными, но истощение и застывший в глазах ужас стирали возраст, делая её похожей на запуганного подростка. Глубина глаз выдавала не мудрость, а раннюю, несвойственную юности опустошённость.

На секунду что-то ёкнуло в груди — не её, а чужое, глухое эхо жалости к этой девушке в зеркале. Ирина мгновенно задавила этот импульс. Слабость была непозволительной роскошью.

«Ей может быть и двадцать, но он довёл её до состояния испуганного ребёнка», — холодно констатировал внутренний голос, и в её сознании вспыхнула волна нового, беспощадного возмущения.

«Он сломал ее, превратив в дрожащее создание… Этот красивый, ядовитый ублюдок…»

Гнев был хорош. Он горел чистым, белым пламенем, выжигая остатки паники. Но гневу нужна была направляющая. Нужно было оружие.

Ирина отставила зеркало и встала прямо. Сознание отправило телу привычную команду: «Стойка, смирно». Мышцы спины дрогнули, попытались ответить на внутренний импульс, но вместо чёткой мышечной памяти нашли лишь хаотичные сигналы измученного тела. Она заставила себя расправить плечи, подавив протестующую боль в рёбрах. Это был не рефлекс, а волевое усилие, наложенное на непослушную плоть.

Она посмотрела в своё отражение и попыталась придать лицу привычное выражение — жёсткий, собранный взгляд командира, готового отдавать приказы.

Получилось жутко.

Её новое, юное лицо отчаянно сопротивлялось. Брови пытались нахмуриться, но вместо властной складки между ними образовалась тонкая, растерянная морщинка. Губы хотели сжаться в решительную линию, но лишь подрагивали. А глаза… огромные, детские глаза смотрели из-под опухших век с такой неестественной, напряжённой суровостью, что это напоминало карикатуру.

Как новобранцы на первом занятии по строевой, когда команда «смирно!» заставляет их деревенеть в нелепых позах. Ребёнок, нарядившийся в папину фуражку, и пытающийся командовать ротой.

Илания фыркнула. Звук вышел странным — не её низким смешком, а чем-то вроде всхлипа.

«Отлично. Мой главный тактический ресурс — лицо испуганного кролика, пытающегося изобразить рык. Противник будет в ужасе».

Но сдаваться было не в её правилах. Она снова вгляделась в отражение, отбросив попытки копировать старое. Она искала синтез. Суровость взгляда — да. Но не на лбу, а в глубине зрачков. Уверенность — не в сжатых губах, а в едва уловимом напряжении челюсти. Холодная ясность — не в морщинах, а в абсолютной неподвижности век.