Книга Развод. Чао, пупсик!, страница 45 – Лолита Моро

— Раньше было раньше.

Я положила на крекер помидор, кусочек бри, дольку лимона и форельку. Поднесла к губам мужчины. Он проглотил и причмокнул. Допил какао из моей чашки.

— Я хочу, чтобы ты переехала ко мне, так будет лучше для всех, — заявил советник.

Встал, ушел на кухню. Вернулся с водой и молоком.

— Раньше считалось, что лучше для всех — это разъехаться как можно дальше, — начала я.

Сергей взял мою руку со стола и поцеловал.

— Как ты говоришь, солнце: раньше было раньше. Предлагаю в третий раз — давай съедемся.

Он и вторую руку мою захватил. Держал в теплых ладонях и заглядывал в глаза:

— Тебе точно я нужен. Мила.

— Я не хочу к тебе. Мне и дома хорошо.

Я освободилась. Натянула майку на живот и попыталась опустить дальше.

Серега хмыкнул.

— Не смей тут хмыкать! — я топнула ногой, — Не смей смеяться! Расхмыкался! Что значит: давай съедемся? Я тебе вокзал, что ли? Съехался-разъехался!

Кузнецов поймал меня за коленки:

— Не нервничай, Милка! Тебе нельзя.

— Убери свои грабли от меня! Раскомандовался! Опять руки распускаешь?!

— Чего ты хочешь? Что сделать, что бы ты согласилась? Скажи, я сделаю.

— Не знаю! Не знаю!!!

Тут я страшно захотела в туалет и помчалась. На девятом месяце медлить нельзя.

Кузнецов коснулся моей щеки на прощание, кинул «До вечера!» и отчалил в неизвестном направлении. Он вообще был немногословен с утра. Ночевал, наверное, у себя дома, не знаю, он мне не докладывал. Но приехал рано, в своей жаворонковой манере, еще семи часов не было. Сам открыл дверь, увел ключи, скорее всего из домика бабы-яги в коридоре. В восемь утра, как положено, явился Иван Степанович, и о-очень удивился. Молочная каша уже была сварена и даже наполовину съедена новым обитателем. И в кухне несло кубинской сигарой. Дед Иван сделал выговор нарушителю порядка и громко постучался ко мне в дверь, как у нас заведено. Я крикнула:

— Встаю!

Серега ждал меня с поцелуем у двери ванной. Я пожелала ему доброго утра и сделала вид, что ничего особенного не происходит. Потом постоянно натыкалась на его задумчивый, молчащий взгляд.

— Теперь бывший тебя возит? — спросил Старов. Пришел в Галерею раньше всех.

— А твоя ненаглядная? Спит еще? — я отважилась приколоться.

Глеб поджал губы:

— Не имею понятия. Если спит, то не со мной точно.

На безупречно гладком его лбу пролегла вертикальная складка. Будто он сильно задумался еще накануне, а раздуматься не смог.

— А я надеялась, что вы помирились, — со вздохом пробормотала я.

— Мы не можем, — Глеб тоже вздохнул. — У нас непримиримые противоречия.

Возможно, он ждал, что я спрошу какие. Но я не отважилась. Эгоистично сдрейфила. И сбежала в левое крыло собрания. К «северянам», как называла поклонников и последователей Рокуэлла Кента в нашей коллекции умница Октябрина.

Она пришла после обеда. Привела с собой разношерстную компанию, мнящих себя специалистами, художественно образованных людей. Наполнила унылые коридоры энергией и разговорами. Жаль, что Глеб к тому моменту, выпросив у меня ключи от машины, исчез, растворился в летней суете Города.

— Где этот неудачник? — спросила подруга, падая в кресло рядом. Одета в фиолетово-розовое бохо в индийских огурцах и невообразимых ошметках оборок и кружев. Снова едва сорок лет на независимом лице.