Книга Я с тебя худею, страница 71 – Татьяна Донченко

— Тогда пей, — он снова отстраняется от меня и внезапно оглядывается на пару за соседним столиком: на Аксенова и «Бьюкенен», которая прилипла к нему, словно морская медуза. — А потом пойдешь и скажешь своему «цензорскому владыке», что ты будешь делать то, что умеешь и то, что тебе по силам.

Я капризно мотаю головой.

— Пойдешь, — настаивает он, — и скажешь это сейчас. Другого шанса не будет, Ермакова.

— Нет, мне могу.

У меня скоро голова отвалится от того, как сильно я ею кручу, но это вообще никак не помогает убедить Соколова.

— Можешь, и сделаешь это.

— А что я ему скажу?

— То же, что и мне.

Я в ужасе смотрю на соседний столик и делаю большой глоток коктейля. Пока я пью, Соколов продолжает говорить мне мотивирующие речи, смысл которых я сразу же забываю. От страха у меня колени трясутся. Не знала, что это физически возможно, читала об этом только в книгах и всегда думала, что это такой оборот речи. Оказывается, не просто оборот.

Леша прибегает к той же методике, что и во время тренировок — подбадривает в те минуты, когда я думаю, что больше не смогу сделать повтор или встать. Он умеет находить такие слова, которые задевают за живое. Как будто вынимает из меня силу воли, дает ей пощечины и заставляет работать. Так происходит и сейчас. Он каким-то образом достучался до моей храбрости и убедил меня, что если я не поговорю с Аксеновым прямо сейчас, то не сделаю этого никогда.

Движимая неведомой силой (точнее силой повышенного градуса и силой убеждения Соколова), я поднимаюсь и шатающейся походкой подплываю к соседнему столику. Аксенов сразу же обращает на меня внимание.

— Виктор Максимович, здра-асьте…

Боже, я еще и икаю! Пофиг, я прекрасно справлюсь!

— Добрый вечер, Олеся, — улыбается мужчина, а его подружка крепче цепляется за его руку и сверлит меня осуждающим взглядом.

— Я вам вот что скажу! — я тыкаю Аксенова указательным пальцем прямо в грудь. — Вы меня используете! Прек-кращайте…

Дурацкая икота!

— В самом деле? — ему весело, а я начинаю сердится, что он не воспринимает меня всерьез. Я оборачиваюсь к Соколову, показываю на Аксенова, как бы говоря ему: «Нет, ты это видел?»

— Я говорю правду! — топаю ногой, желая прекратить, не хочу, чтобы Аксенов смотрел на меня, как на маленькую. — У меня каждый день по авторскому листу не самого грамотного текста. За исключением Давида и Лимы, они пишут сносно. А еще список новых авторов — он же бесконечен! И между прочим, некоторые книги есть только в электронном варианте, который мне приходится покупать, чтобы прочесть. Да, это не такие уж большие деньги, но извини-и-ите…

Кажется, меня несет, поскольку я вспоминаю все. Абсолютно все, что считаю или считала несправедливым по отношению к себе. Я высказываюсь долго и громко и не могу остановиться. Виктор Максимович сидит и слушает меня, и все мрачнеет и мрачнеет.

— И, кстати, я поняла, как написать ваш обзор, который вы свалили мне как снег на голову. И не нужно выставлять это, как шанс или что там вы сказали, возможность! Я свое место в клубе заслужила, и вы это знаете. Я не буду и не хочу теперь еще доказывать, что достойна в нем остаться. Я сделаю этот обзор, но он будет первым и последним!

Я вздыхаю и резко замолкаю. С последним словом на меня обрушивается осознание того, что я только что натворила. Аксенов смотрит на меня раскрыв рот. Его подружка — тоже.