Книга Измена. Я (не) вернусь!, страница 54 – Мила Реброва

Мы долго лежали молча, её голова на моей груди, наши пальцы переплетены. Я гладил её волосы, слушал её дыхание, и в эту минуту понял, что всё наконец-то встало на свои места.

— Ты не уйдёшь больше? — прошептала она, подняв на меня глаза.

Я поцеловал её в висок и крепче прижал к себе.

— Никогда. Теперь только вместе. Всегда.

Она закрыла глаза, улыбнулась и снова спрятала лицо на моей груди. В этой тишине, в тепле её тела и дыхании, я наконец-то обрёл свой покой. Дом. Себя. И её.

* * *

Я стоял у порога, будто мне снова семнадцать. Странно, да? Сорок три, пятеро детей, две разрушенные жизни — а сердце колотится, как у пацана, которого вот-вот либо обнимут, либо выгонят прочь.

Галина Николаевна открыла дверь сама. В домашнем халате, с убранными назад седыми волосами, в очках, которые всегда сидели немного криво. Увидела меня — и остановилась. Ни одного слова. Ни удивления, ни злости. Просто смотрела.

— Здравствуйте, — выдохнул я.

— Заходи, — сказала тихо.

Прошла первой в квартиру, даже не глянув, следую ли я за ней. Я зашёл, закрыл дверь и всё. Стою. Чужой в доме, который был мне когда-то самым родным местом.

— Алёны нет, — сказала она, ставя чайник. — Сказала, ты придёшь. Я одна.

Я кивнул, хотя она на меня не смотрела. Только хлопнула дверцей шкафчика и достала две чашки.

— Как ты? — спросил я наконец.

— А ты как думаешь? — голос был сухой, но не злой.

Я опустил глаза.

— Плохо, — признался. — Очень.

Тишина.

Потом она медленно повернулась ко мне. Смотрела долго. А потом сказала:

— Я думала, я тебя знаю. Ты был мне как сын, Вадим. Когда твоя мать умерла — я приняла тебя как своего. И ты тоже всегда называл меня мамой.

Я сжал челюсть, еле сдержал дыхание.

— Простите, — сказал я. — Я…

— Нет, ты послушай, — она подошла ближе. — Я не про измену. Я про то, что ты исчез. Как будто стёрся. Как будто тебя подменили.

— Так и было, — тихо сказал я. — Я пришёл, чтобы сказать это вам. Я не просто ушёл. Меня… забрали.

Она долго молчала. Смотрела, как будто взвешивала.

— Ты говоришь про ту старуху, — наконец произнесла. — Я тогда не поверила. Думала — бред. От боли человек и в дьявола поверит, лишь бы объяснить себе, почему всё рухнуло.

— Но вы же знаете, — я шагнул ближе. — Вы же сами жили в том посёлке. Знали про неё. Люди говорили.

Галина Николаевна закрыла глаза.

— Я знала. Знала, но… — она выдохнула. — Знаешь, мне иногда казалось, что ты мёртв. Не в смысле физически. А вот… как будто тебя больше нет. А тот, кто жил рядом с Алёной… был другой. Я не узнавала тебя.

— Это и был не я, — голос дрогнул. — Я… я не помнил даже ваше имя. Я не вспоминал, как вы меня защищали, как кормили, как вставали в шесть утра, чтобы приготовить мне завтрак, когда я жил у вас перед свадьбой. Я не помнил, как вы гладила мою рубашку на наш первый семейный ужин. Всё стёрлось.

Её губы задрожали.

— Как же я не поняла… — прошептала она. — Я должна была понять. Я же знала тебя с мальчишки. Мой Вадик не мог так поступить. Он бы умер, но не бросил своих девочек. Он бы за Алёну душу отдал…

Я не выдержал. Подошёл ближе, взял её ладони в свои. Она не отстранилась.

— Простите меня, — прошептал. — Я знаю, что ничем это не искупить. Но я хочу, чтобы вы знали: я помню. Теперь всё помню. И вы для меня — мама. Всё ещё. Я каждый день думаю о вас, и… мне стыдно, что я заставил вас пройти через это.