Книга Мне уже не больно, страница 71 – Лили Рокс

Гораздо позже, когда я лежала на койке в психушке, уставившись в бесконечно белый потолок, мысли возвращались к тому моменту, к тому краю могилы, у которого я стояла. Эти мысли всегда приходили в тишине, когда вокруг не было ни звука, кроме приглушенного шума за стенами палаты. Белый потолок давил на меня, как вся эта боль, с которой я никак не могла справиться.

"А может, тогда было бы лучше, если бы я упала?" — эта мысль всплывала снова и снова, как назойливый шепот в голове. Ведь если бы я тогда свалилась в ту могилу, я была бы рядом с ними — с мамой и папой. Я больше бы не чувствовала этой невыносимой пустоты, этого бесконечного одиночества, которое разрывает меня на части.

Я представляла, как это могло бы быть — тишина вокруг, холодная земля, покой, который наконец пришел бы. Не было бы больше бесконечных ночей, наполненных страхом, не было бы боли, которая скребется внутри, словно зверь, который не может найти выход. Не было бы всех этих вопросов без ответов, этого вечного "за что?", на которое никто не собирается отвечать.

Может быть, я наконец нашла бы покой. Рядом с родителями, с теми, кто всегда был для меня опорой. Я бы больше не чувствовала эту ужасную пустоту в душе, не рефлексировала ночами напролет, не лежала в этой белой палате, где все кажется нереальным, словно я уже давно не живу, а просто существую. Все эти лекарства, разговоры с врачами, они не заполняют пустоту, не стирают тот момент, когда я стояла на краю.

Иногда мне казалось, что упасть тогда было бы проще. Может, все это страдание — просто ненужная боль, которую можно было бы избежать. И каждый раз, когда эта мысль приходила, я чувствовала, как слезы подступают к глазам, но не могу их выпустить.

И вот сегодня я снова окунулась в тот проклятый момент, от которого так отчаянно хотела убежать, забыть, стереть из памяти навсегда. Но он, как застарелая рана, возвращался снова и снова, как будто напоминая, что боль нельзя заглушить. Бабушка тогда обняла меня за плечи и стояла рядом, неподвижная, словно каменная статуя, не отходя ни на шаг, пока гробы моих родителей медленно исчезали под слоями желтой, глинистой земли.

Я помню, как вцепилась взглядом в ее старые, морщинистые руки, покрытые мелкими коричневыми пятнышками. Каждая морщинка, каждая пятнышка на ее руках казались мне осязаемыми свидетельствами времени и боли. Ее шерстяное пальто, уже изъеденное молью, висело на ней мешковато, и, словно цепляясь за эти мелкие детали, я старалась не смотреть в сторону свежих холмиков земли. Эти новые могилы рядом с деревянными крестами, к которым были прислонены венки, ужасного, ядовито-яркого цвета. Этот цвет раздражал, резал глаза, как будто насмехался над всем горем, что заполнило этот день.

Я слышала, как один из мужиков, переминаясь с ноги на ногу и источая запах перегара, произнес глухим голосом:

— Бабуля, земля-то мерзлая, еле выкопали. Надо бы по двойному тарифу…

Его слова, словно удар, эхом раздавались в тишине. Они были такими чуждыми и грубыми на фоне всего происходящего. Как можно было думать о деньгах, когда мои родители лежали в земле, когда все, что у меня было, ушло навсегда? Бабушка равнодушно кивнула, не произнеся ни слова, как будто все это не имело для нее значения. Как будто это был просто очередной день, еще одно захоронение, просто еще одна потеря в длинной череде.