Книга Мне уже не больно, страница 73 – Лили Рокс

Я не хотела думать об этом. Не хотела признавать, что, возможно, если бы мой отец не пил, он бы сам сел за руль, и все сложилось бы иначе. Может быть, тогда и жизнь моя пошла бы другим путем, без этого ужаса и бесконечной пустоты. Но тетя Варя, не зная ни одной детали, своими словами словно ножом прокалывала и расширяла образовавшуюся рану.

— Варя, думай, что говоришь. Меня не жалеешь, хоть ребенка пожалей, — вдруг резко оборвала ее бабушка. Она заметила, как мои кулаки судорожно сжались, а в глазах заблестели слезы, которые я отчаянно пыталась сдержать.

Мне хотелось вскочить, закричать на тетю Варю, чтобы она замолчала. Как она может говорить такие гадости? Это все лишь злые сплетни, которыми развлекаются скучающие старухи, те, кто уже прожил свою жизнь и теперь пытается лезть в чужую. Тетя Варя была не та, кто должен судить. Я помню, как, идя домой из школы, часто видела ее, когда она матом и пинками гнала своего мужа-алкаша домой. Как может человек, который сам живет в таком хаосе, осуждать моих родителей?

— Да жалко мне ее, — не унималась тетя Варя, бросив взгляд на меня. — Ты бы сдала девчонку в детдом. Ты старая, не выдюжишь уже. И куда двоих тянуть на одну пенсию?

— Варь, вот не лезла бы ты не в свое дело! — резко ответила бабушка, не теряя терпения, но добавив сталь в голос. — Я справлюсь. Мы справимся. Верно, Дашенька? — ее голос был полон твердости, и, глядя на ее лицо, я знала, что она верила в то, что говорит.

Я не могла выдавить из себя ни слова. Просто кивнула, хотя внутри меня все разрывалось от обиды и боли.

После ухода тети Вари дом наполнился странной, удушающей тишиной. Казалось, что даже стены вздохнули с облегчением, когда ее громкий голос и тяжелые шаги стихли за дверью. Бабушка медленно поднялась со стула и, не сказав ни слова, взялась за тряпку. Она вымыла полы, не обращая внимания на усталость, которая уже давно поселилась в ее глазах. Каждый ее шаг был тихим и размеренным, словно любое движение — это маленькая борьба с накопившейся болью. Когда последний кусочек пола блеснул чистотой, она наконец присела на кровать, ссутулившись от усталости, как будто ее тело больше не могло держать этот груз.

— Дашенька, иди сюда, — позвала она с теплотой в голосе. Я нехотя подошла ближе, чувствуя внутреннее сопротивление. Но бабушка, словно не замечая моей сдержанности, нежно приобняла меня, ее руки мягко легли мне на плечи. Я пыталась вырваться из этого объятия, чувствуя себя неловко, но ее прикосновение было спокойным и таким заботливым, что сопротивление постепенно таяло, как лед на солнце.

— Как же ты худенькая, Дашенька, невесомая почти, — шептала бабушка, гладя меня по спутанным волосам. Ее прикосновения были такими нежными, словно она боялась, что я могу рассыпаться прямо у нее в руках. — Слышишь, я никогда тебя никому не отдам! То, что случилось, это самое худшее, что могло с тобой произойти. Мы поедем в Москву. Ты будешь жить со мной, и все у тебя будет хорошо. Мы справимся, слышишь? Худшее уже позади. Все будет хорошо.

Ее голос был таким уверенным, словно она пыталась убедить и меня, и себя в том, что впереди действительно ждет светлое будущее.

Как же она ошибалась! Худшее случилось не тогда, а спустя несколько лет. Если бы не тот злополучный день, бабушка была бы жива, и моя жизнь могла бы сложиться иначе. Я бы не оказалась в психбольнице, где с помощью психотропных препаратов уничтожили почти все мои эмоции. Почти все — но не память. Память осталась живой, болезненной и неугасающей. Она билась внутри меня, как раненая птица, напоминая о том, что никакие таблетки не способны стереть то, что я пережила.