Книга Мне уже не больно, страница 63 – Лили Рокс

Лана сразу же вспыхнула негодованием, едва увидев результат:

— Это почему это я в штанах, а ты в платье, как будто ты тут леди? Я тоже хочу в платье! — ее голос был полон возмущения. — Перерисовывай!

Я попыталась объяснить, что это мой рисунок и что художник всегда лучше знает, как должен выглядеть его шедевр. Но Лана, недолго думая, вырвала у меня карандаш и с энтузиазмом взялась за дело. Погрызенная стерка на конце карандаша безжалостно стерла ее штаны, заменив их на нечто более «подходящее».

— Ладно, лучше я сама, — вздохнула я, смирившись с неизбежным. — А то все испортишь.

Я нарисовала платье, как она просила, постаравшись сделать его как можно более натуралистичным, насколько это позволяла моя ограниченная художественная техника. Но Лана вновь нахмурилась и возмущенно сказала:

— Нет, это вообще не то!

Я всеми силами пыталась отстоять свой рисунок, ведь настоящий творец должен быть тверд в своих убеждениях и не поддаваться на провокации критиков. Но Лана, как коршун, снова набросилась на меня, пытаясь выхватить лист.

Мы некоторое время боролись за картину, и когда наконец рисунок, уже помятый, с изрядно потрепанным углом, оказался в ее руках, она торжествующе крикнула, словно выиграла в настоящем бою. С гордостью взяв карандаш, Лана принялась рисовать. С мастерством, достойным пятиклассника, она пририсовала себе платье в стиле 18-го века — с огромной юбкой и рюшами.

Я наблюдала, как она увлеченно добавляла штрихи, но в какой-то момент заметила, что она хитро поглядывает на меня, а потом снова возвращается к своему "шедевру". Лана явно что-то задумывала, но не показывала, что именно.

С трудом выхватив у нее лист, я попыталась понять, что она там еще нацарапала. На бумаге появилось что-то странное — дополнительные детали, которых я точно не рисовала.

На этот раз она пририсовала кое-что Лазареву. Это нечто было напоминающее длинный батон вареной колбасы. Еще она снабдила его сверху густыми клочками шерсти.

При этом Лана хихикала, как выжившая из ума бабулька, попутно отбивая мои попытки завладеть этим художеством. Наконец, у меня получилось, и теперь я смеялась от идеи, как Лана может отомстить Лазареву, пусть даже нарисованному. И этот наш нарисованный прототип ответит за действия своего оригинала.

Но как говорила моя бабушка: "Кто много смеется, тот вскоре будет плакать." И в этот момент ее слова вдруг показались пророческими.

— Девочки, вас даже внизу слышно. Что за веселье? — прозвучал голос Лазарева, и смех вмиг застрял у меня в горле, сердце упало куда-то вниз.

С ужасом я попыталась быстро запихнуть наш рисунок под подушку, отчетливо понимая, что Лазареву такое художество вряд ли придется по душе. Внутри все перевернулось — проснувшаяся совесть начала терзать меня. Этот человек приютил меня, кормит, дает крышу над головой, а я в ответ… рисую такие уродства. Мы с Ланой моментально перестали смеяться, замерев, как две напуганные мыши, настигнутые взглядом хищника. Возможно, наш внезапный переход от смеха к тишине или моя поспешная попытка спрятать лист под подушку насторожили Лазарева. Его лицо мгновенно стало суровым, взгляд настороженным.

Он подошел, и прежде чем я успела придумать оправдание, Лазарев спокойно достал рисунок из-под подушки. Его лицо в тот же миг покрылось багровыми пятнами, будто от разгорающегося гнева. Молчание тянулось бесконечно. Он внимательно изучал наш «шедевр», а между его бровями появилась глубокая складка, превращаясь в борозды напряженного раздумья.