Книга Мне уже не больно, страница 3 – Лили Рокс

Я чувствовала их грубые, стальные руки, которые сжимали мои руки и ноги. Они даже не пытались быть нежными — им нужно было только одно: чтобы я замолчала и перестала сопротивляться. В какой-то момент, когда силы начали покидать меня, стальные тиски их рук сменились холодными, безжизненными ремнями, которые сковали мои запястья и щиколотки. Эти ремни были тугими, как петля на шее, и не давали возможности двинуться ни на сантиметр.

Где-то в глубине сознания я улавливала обрывки фраз, голоса, но все звучало глухо, будто я была под водой. Последнее, что я запомнила перед тем, как провалиться в темноту, была брошенная кем-то фраза:

— А девочка-то буйная оказалась. В "палату повышенного комфорта" ее.

Слова эти прозвучали с явной насмешкой, но у меня не осталось сил реагировать на это. Я улавливала только холод ремней на своих запястьях и то, как сознание медленно, но верно покидало меня.

«Палата повышенного комфорта» — звучит как насмешка. В реальности это небольшая, ничем не примечательная двухместная комната, в которой только две кровати и один рулон туалетной бумаги, гордо занимающий место на единственной тумбочке. Здесь больше нет ничего. Даже этой тумбочке, кажется, не нашлось применения. Сказали, что ко мне никого не подселят. Боятся, что я могу сделать что-то себе или тому, кого они могли бы подселить. Или, наоборот, что кто-то сделает это со мной. Хотя вряд ли кому-то вообще есть до этого дело.

День за днем я провожу здесь в одиночестве, за исключением тех редких случаев, когда кто-то проходит мимо палаты или заглядывает внутрь. В остальное время я остаюсь один на один со своими мыслями. Они как насекомые, крутятся вокруг, но не приносят ничего, кроме пустоты. Воспоминания, которые должны бы раздирать меня на части, проходят мимо, как ненужные, как будто больше ничего не значит. Я вижу лица прошлого, слышу их голоса, но не ощущаю ничего — только холодное, безразличное равнодушие. Даже бабушка, единственный человек, который хоть как-то значил что-то для меня, не вызывает никаких эмоций. Я могу вспомнить ее голос, ее руки, но это будто давно забытая песня — воспоминания затухают в пустоте, не оставляя следа.

Дни и ночи сливаются во что-то бесформенное. Каждый месяц здесь проходит как один и тот же день, только с едва заметными изменениями. Я лежу на кровати, разглядывая потолок, который уже изучила до мельчайших трещин. Он стал для меня картой, по которой я, кажется, могу блуждать бесконечно. Иногда мне кажется, что я вижу в этих трещинах что-то большее — скрытые смыслы, символы, как дети видят облака, превращающиеся в фигуры животных. Но вскоре и это ощущение ускользает.

Нет никаких прогулок, нет свободы, даже в пределах этой маленькой комнаты. Единственное перемещение — это дорога в столовую, по узким серым коридорам. Меня всегда сопровождает санитар, словно я могу сбежать. Но куда? В этом месте некуда идти, каждый шаг, каждый поворот ведет к тем же стенам, тем же лицам. Прогулка по коридору становится чем-то вроде монотонного ритуала. Я больше не думаю, не чувствую. Просто механически двигаюсь, как кукла, ведомая чужой рукой.

Свежий воздух — вот единственное, что может хоть немного оживить это бесконечное пребывание в пустоте. Я открываю форточку и вдыхаю его, чувствуя, как легкий ветерок касается моего лица. Это, возможно, единственный момент, когда я ощущаю что-то похожее на жизнь. Но даже он быстро уходит, как только я снова закрываю глаза. За окном — тот же самый двор лечебницы, усыпанный желтой листвой. Я смотрю, как психи, такие же как я, бродят по двору в одинаковых серых бушлатах, которые, кажется, уже стали частью их тел. Они словно сливаются с этой мрачной осенью, с этим серым небом и остывающей землей.