Книга Твоя последняя ложь, страница 34 – Мэри Кубика

Посреди ночи Мейси опять просыпается с криком.

— Плохой человек! – пронзительно вопит она, а затем без всякой передышки после первого отчаянного выкрика: – Плохой человек гонится за нами! – И сердце у меня начинает гулко и часто колотиться. Она плачет рядом со мной, выпрямившись в постели и вцепившись в подушку, как будто верит, что это Ник. Слезы льются у нее из глаз, как стремительные воды Ниагарского водопада, и остановить их почти столь же нереально.

Кладу свою дрожащую руку на влажную ладонь Мейси и говорю ей: «Ш-ш-ш!» – но она отталкивает меня с такой силой, что я чуть не падаю с кровати и даже хватаюсь за колыбельку Феликса, которая тоже опасно кренится на своей подставке. Феликс, разбуженный внезапным толчком, начинает плакать, и его рев, быстро перерастающий в кошачьи вопли, с легкостью перекрывает наши с Мейси крики. Мейси прячет голову под подушку, пытаясь то ли приглушить этот шум, то ли спрятаться от плохого человека, который преследует ее. Не знаю, по какой конкретно причине, хотя это не так уж и важно, поскольку мне тоже сейчас хочется целиком забраться под подушку и спрятаться под ней.

— Какой плохой человек? Что случилось? – громко спрашиваю я, стараясь перекричать вой Феликса, после чего соскальзываю с кровати и, подхватив его на руки, вынимаю из колыбельки. – Ш-ш-ш… Ш-ш-ш… – шепчу я Феликсу, стоя возле нее и пытаясь убаюкать его. – Что за плохой человек, Мейси?

— Плохой человек! – уже буквально визжит моя дочь, голос которой приглушен подушкой.

Когда глаза у меня привыкают к ночной темноте, я начинаю видеть, как ноги Мейси настойчиво пинают по кровати, прежде чем она судорожно подтягивает их к животу и накрывает простыней свое крошечное тельце. Роюсь в люльке Феликса в поисках выпавшей у него изо рта соски – в поисках чего угодно, лишь бы заглушить этот настойчивый рев. Он расстроен, напуган, а может, даже немного зол из-за того, что мы с Мейси разбудили его.

— Что за плохой человек, Мейси? Что за человек? Расскажи мне про этого человека, – лихорадочно взываю я, высвобождая руку из-под тонкой бретельки майки и прижимая Феликса к груди. Ему еще не совсем пора есть. По моим подсчетам, Феликс не должен есть еще час, однако пустышка пропала с концами и нет другого способа остановить его крик, кроме как позволить ему приникнуть к моей груди. Когда он крепко сжимает десны, моя грудь начинает протестовать. Соски потрескались, кожа пересохла, сочась какими-то кровянистыми выделениями; груди у меня твердые, воспаленные и просто невероятно закупорены. Словно вода, сдерживаемая бобровой плотиной, молоко отказывается течь в том темпе, в котором хотелось бы Феликсу, – непрерывным потоком, а не тоненькой струйкой; он лишь безрезультатно чмокает, больно захватывая соски своими твердыми деснами, отчего моя грудь трескается и кровоточит. «Как обстоят дела с кормлением?» – спросила тогда у меня доктор Пол в своем кабинете, и я солгала: «Просто прекрасно», прежде чем сказать ей, как на самом деле обстоят дела: про боль, потрескавшуюся кожу, малое количество молока. Я ожидала услышать целую лекцию о пользе грудного вскармливания, но вместо этого мне предложили выход. Есть и другие способы, сказала она мне, после чего перечислила их: молочные смеси, молокоотсос, донорское грудное молоко.