Книга Скрежет в костях Заблудья, страница 99 – Arden

Кирзовый, грязный сапог.

Михалыч поднял глаза.

Над ним стоял Василий.

Мужик с вилами. Тот самый, который всегда опускал глаза при встрече.

Теперь он смотрел прямо. И в его взгляде не было покорности.

— Вася... — просипел Михалыч. — Ты чего... Я ж тебе долг прощу... Спишу...

— Нет у тебя больше Книги, Михалыч, — тихо сказал Василий.

Он наступил сильнее, вдавливая Мясника в жижу.

— А значит, и списывать нечего.

Толпа начала подходить.

Молча. Медленно.

Они окружали лежащего "царя".

Женщины подбирали камни. Мужики перехватывали палки поудобнее.

Это был суд Линча. Беспощадный суд людей, которые слишком долго терпели.

Михалыч посмотрел на них и впервые за много лет испытал настоящий ужас.

— Не надо... — заскулил он. — Ребята... Мы же свои... Мы же соседи...

— Соседи, — кивнула Мария, сжимая в руке увесистый булыжник. — Вот мы сейчас и поговорим. По-соседски.

Алена отступила.

Она не хотела на это смотреть. Она сделала своё дело. Она сломала печать. Дальше была не её история.

Она бросилась к Игнату.

Старик лежал в луже, неестественно вывернув шею.

— Игнат! — она упала рядом с ним на колени, перевернула его на спину.

Его лицо было белым, как мел. Изо рта текла тонкая струйка крови.

Но глаза были открыты.

И они улыбались.

— Видела... — прошептал он едва слышно. — Как он... полетел...

— Молчите, — Алена лихорадочно ощупывала его грудь. Ребра сломаны. Возможно, пробито легкое. — Я сейчас... Я врач... Я что-нибудь сделаю...

Игнат слабо покачал головой.

Он поднял руку — тяжелую, холодную — и коснулся её щеки.

— Не надо, внучка. Не шей. Мой шов... разошелся...

Он закашлялся, и кровавая пена выступила на губах.

— Ваня... — прошептал он, глядя не на Алену, а куда-то сквозь неё, в серое небо над Скитом. — Ваня... Я долг вернул.

Его рука упала в грязь.

Глаза замерли.

Улыбка осталась.

Сзади, за спиной Алены, раздались крики и глухие удары. Толпа сводила счеты с Мясником.

Но Алена не слышала их.

Она сидела в грязи, держа за руку мертвого старика, и плакала. Тихо, беззвучно.

Потому что в этом новом, свободном мире она осталась совсем одна.

Почти.

Мокрый, грязный Чур подошел к ней. Он прижался к её боку, дрожа всем телом, и положил лапку на её руку.

— Он ушел, — скрипуче сказал Домовой. — Он дома.

Алена кивнула.

Туман над озером начал рассеиваться.

Сквозь серые тучи впервые за три года пробился луч настоящего, не тусклого солнца.

В доме Веры снова горел свет.

На этот раз — электрический. Лампочка под потолком, тусклая, покрытая пылью, мигала, но давала ровный, желтый свет, от которого отвыкли глаза.

Посреди горницы сдвинули два стола.

На них, укрытый чистой простыней, лежал Игнат.

Его лицо было спокойным. Морщины разгладились. Казалось, он просто спит после долгой, тяжелой смены в лесу. Руки, грубые и мозолистые, были сложены на груди. В пальцах кто-то вложил огарок свечи.

Вокруг стола сидели люди.

Те самые, что утром стояли с вилами на берегу Скита.

Теперь они сидели, сгорбившись, пряча глаза, комкая в руках шапки.

Василий (тот, что с вилами) тяжело вздохнул и налил в граненый стакан мутной жидкости из бутылки.

— Земля пухом... — глухо сказал он. — Прости нас, Игнат. Не ведали мы.

Он выпил, не чокаясь, и занюхал рукавом.

Алена сидела во главе стола. Она была вымыта (воду грели ведрами), переодета в сухие вещи из бабушкиного сундука (старый вязаный свитер был велик, но грел душу).