Книга Скрежет в костях Заблудья, страница 69 – Arden

Мгновенно.

Там, на «деревенской» стороне, воздух был затхлым, пыльным, пахнущим тлением.

Здесь воздух был… густым.

Он был холодным, влажным и насыщенным запахами так сильно, что кружилась голова. Пахло хвоей, грибами, мокрой корой и чем-то сладковатым, похожим на запах перезрелых ягод или… старой крови.

Тишина здесь тоже была другой.

Она не была пустой. Лес дышал.

Скрипели стволы огромных елей, раскачивающихся где-то в вышине (хотя ветра внизу не было). Шуршала трава. Где-то далеко ухала невидимая птица: «У-ух… У-ух…»

Алена оглянулась на насыпь.

Узкоколейка возвышалась за спиной земляным валом, отрезая их от прошлого. От школы, от Тихих, от Михалыча.

— Ушли, — прохрипел Игнат.

Старик тяжело опирался на приклад ружья. Его лицо было серым, покрытым испариной. Стычка на гребне и бег выжали из него последние силы.

— Они сюда не сунутся, — подтвердил Чур, высовывая нос из кармана. — Здесь чужая территория. Здесь Михалыч — никто. Просто кусок мяса в фартуке.

— А мы? — спросила Алена. — Мы кто здесь?

— А мы — десерт, — «обнадежил» Домовой. — С начинкой из Книги.

Алена поправила рюкзак.

Книга за спиной вела себя странно.

В деревне она нагревалась, пульсировала, тянула жилы.

Здесь, в Глубоком Лесу, она… успокоилась.

Стала холодной, тяжелой, но «тихой». Словно хищник, который вернулся в родные джунгли и затаился перед прыжком. Она больше не фонила тревогой. Она слушала. И это пугало Алену больше, чем вибрация.

— Надо идти, — сказал Игнат, глядя на небо, проглядывающее сквозь сплетение ветвей. — Солнце падает. Часа два у нас, не больше. Потом темнота.

— Куда идти? — Алена достала тубус с картой, но Игнат покачал головой.

— Убери. Карта мелиораторов тут не поможет. Тут ручьи русла меняют, как перчатки.

Он огляделся, прищурив слезящиеся глаза.

— Я помню ориентиры. Тридцать лет назад мы с Иваном тут заимку ставили. Зимовье. Для охоты на лося.

— Тридцать лет? — усомнилась Алена. — От неё же ничего не осталось.

— Сруб из лиственницы, — возразил Игнат. — Лиственница в воде каменеет. Если крыша не рухнула — переночуем. А на земле спать нельзя.

— Почему?

— Потому что земля здесь голодная, — буркнул Чур. — Лег — и к утру мохом порос. Соки выпьют. Корни прорастут сквозь ребра. Идемте, туристы. Игнат, веди.

Они двинулись в чащу.

Идти было трудно. Здесь не было тропинок. Подлесок был густым, папоротники доходили до пояса.

Огромные ели стояли так плотно, что между ними приходилось протискиваться боком. Их нижние ветки, сухие и острые, царапали куртку, как когти.

Алена заметила странность.

Деревья здесь были… неправильными.

Они были перекручены. Стволы изгибались спиралями, узлами, петлями. Казалось, они застыли в мучительной судороге.

На коре некоторых берез виднелись наросты, пугающе похожие на человеческие лица. Закрытые глаза, открытые в крике рты.

Парейдолия? Или память Леса?

— Не смотри на них, — буркнул Игнат, заметив её взгляд. — Затянет. Смотри под ноги.

Они шли уже около часа.

Лес становился всё темнее. Сумерки здесь наступали раньше — кроны не пропускали свет.

Игнат начал сдавать.

Он спотыкался на ровном месте. Его дыхание стало свистящим, хриплым. Он всё чаще останавливался, приваливаясь к деревьям, и делал вид, что проверяет направление, хотя Алена видела: он просто пытается не упасть.