Книга Скрежет в костях Заблудья, страница 22 – Arden

Достала кошелек.

Вытащила пять тысяч рублей — красную, хрустящую купюру.

Положила на прилавок.

Сверху положила банковскую карту «Gold».

— Этого хватит? — спросила она. — Курс доллара я не знаю, но пять тысяч — это много хлеба.

Михалыч посмотрел на деньги. Потом на Алену.

Его лицо начало краснеть. Он беззвучно трясся — он смеялся.

— Пять тысяч... — выдавил он сквозь смех. — Много хлеба... Ой, не могу...

Внезапно смех оборвался.

Рука Михалыча мелькнула с невероятной для такой туши скоростью.

Бам!

Тесак вонзился в столешницу.

Прямо посередине купюры и пластиковой карты.

Алена не успела даже моргнуть. Если бы она не убрала пальцы секундой раньше — осталась бы без них.

Михалыч выдернул тесак.

Купюра была разрублена пополам. Карта треснула, чип разлетелся блестящими осколками.

— Бумага, — презрительно бросил Михалыч, смахивая обрезки на пол, как мусор. — И пластик. Ты мне еще фантики от конфет предложи.

Он навис над ней. От него пахло потом, сырым мясом и чесноком.

— Ты, я погляжу, совсем дура, раз сюда приперлась с этим мусором. Здесь это не едят. Здесь этим не греются.

Алена стояла неподвижно. Сердце колотилось, но внешне она осталась спокойной. Это была её профессиональная броня: когда пациент агрессивен, сохраняй нейтральность.

— Я поняла, — сказала она ровно. — Деньги не ходят.

— Ходят, — возразил Михалыч, вдруг сменив гнев на милость. — Но не за еду. За информацию — может быть. За ночлег в сарае — может быть. А тушенка... Тушенка — это жизнь. А за жизнь платят жизнью.

Он наклонился ближе и шумно втянул носом воздух, принюхиваясь к ней.

Его ноздри раздувались.

— О-о-о... — протянул он. — А запах-то какой... Сложный. Не твой.

Алена напряглась.

— О чем вы?

— Пахнет чужим страхом, — прошептал Михалыч, блаженно прикрыв глаза. — Чужим горем. Чужими секретами. Много... сотни слоев. Ты их коллекционируешь, что ли?

Он открыл глаза. В них светилась догадка.

— Ментовка? Нет, руки нежные, глаза слишком умные. Судья? Тоже нет, властью не пахнет, пахнет... сочувствием.

Он щелкнул пальцами.

— Мозгоправ! Точно? Лечишь души разговорами?

Алена молчала. Отрицать было бессмысленно — он «читал» её, как открытую книгу.

— Психолог, — коротко ответила она.

— Бинго! — гаркнул Михалыч. — Я так и знал! Деликатес!

Он хлопнул ладонью по прилавку.

— У психологов самые вкусные воспоминания. Вы же всё в себя впитываете, как губки. Пропускаете через себя. Это уже не сырое мясо, это... фарш. Со специями.

Он наклонился к ней, понизив голос до вкрадчивого шепота.

— Слушай, док. Давай договоримся. Ты мне — одну историю. Не свою. Чужую. Самую страшную. Клиентскую. Про маньяка какого-нибудь, или про извращенца.

Он облизнул губы.

— А я тебе — царский паек. Тушенку армейскую, гречку, сгущенку... Сгущенку любишь?

Искушение было велико.

Отдать чужую историю? Историю пациента? Это даже не её личная боль. Это профессиональная тайна, но здесь нет этического комитета. Здесь есть только голод.

Можно отдать историю Артёма про лифт. Или историю того мальчика из окна.

Это легко. И она получит еду.

Алена почувствовала, как предательская мысль «соглашайся» скользнула в сознание.

Но тут же всплыла другая.

Если я начну торговать пациентами, я перестану быть врачом. Я стану как он. Мясником.

— Нет, — сказала она.