Книга Кровавый навет, страница 85 – Сандра Аса

Он смело разгуливал вдоль оврага, а иной раз бросал вызов закону, таская съестное на великолепных угодьях, которыми в этих уединенных окрестностях Мадрида владели аристократы. Именно так появилось название «Леганитос», произошедшее от арабского «аль-ганнет» – «фруктовые сады» на языке добрых христиан. Его присвоили главной улице предместья, поскольку при мусульманах вдоль нее тянулись сады, щедро орошаемые многочисленными ручьями. Сады Флориды, Буйтреры, Горелой мельницы, Минильяс… Их было много, один наряднее и пышнее другого, поскольку они снабжались водой в изобилии. Все были обнесены изгородями для защиты от грабителей и мелких воришек, но Хуан обнаружил в них лазейки и свободно ими пользовался.

Он особенно любил Флориду, огромный сад, расположенный на холме под названием Лос-Альтос-де-Сан-Бернардино. Иногда он взбирался на вершину холма и любовался великолепными закатами: по его словам, они придавали небу Мадрида красоту, которую нищета не позволяла человеку созерцать на земле.

Как ни нравился Хуану сад, заходил он туда редко: сад находился в частном владении, а за посягательство на чужую собственность полагался немалый штраф. К счастью, это не имело большого значения, поскольку в окрестностях было полно других таких же холмов, не имевших ни имени, ни хозяина, и открывавшиеся с них виды тоже не разочаровывали.

В тот ноябрьский вечер, на редкость холодный, Хуан сидел на вершине одного из безымянных холмов. С ним были Матео и Антонио, братья-сироты, которых, как выяснил дон Мартин, юноша взял под свою опеку.

Тринадцатилетний Матео, которому можно было дать лет десять, поскольку он не рос ни в ширину, ни в высоту, владел тачкой и зарабатывал на жизнь перевозкой товаров, заодно обвешивая и обсчитывая клиентов. На нем были дырявые штаны и эспадрильи, лопнувшие спереди и обнажавшие черные от грязи пальцы. Единственной приличной вещью в его гардеробе была сальтамбарка, которую он накануне стянул в сушильне на берегу Мансанареса. Это была просторная накидка с откидными рукавами, какую носили лодочники, и, должно быть, раньше она принадлежала одному из членов этой гильдии, – по всей видимости, такому же тщедушному, как и Матео, поскольку она сидела на нем как влитая.

Густая шевелюра, украшавшая его голову, как бы возмещала смехотворно малое количество плоти в теле. Шафранового оттенка, вспыхивавшая на солнце медными искорками, эта копна была бы очень красива, если бы не топорщилась во все стороны и не была страшно грязной; вдобавок из нее там и сям торчали неопрятные клочья – когда волосы отрастали до плеч, Матео сам кромсал их ножом. В оливково-зеленых глазах искрились хитреца, обаяние и ум; вздернутый нос был таким же крохотным, как и он сам, а улыбка, говорившая об искреннем оптимизме, появлялась на его лице лишь изредка, поскольку губы не находили особых причин изгибаться кончиками кверху. Достававшаяся им пища была скудна, к тому же не было ни матери, ни отца, которых они могли бы поцеловать, а от постоянного болезненного воспаления и разрушительного воздействия ненастной погоды они шелушились и изобиловали кровоточащими язвами и незаживающими корками, потому что мальчик постоянно их тревожил, пытаясь рассмеяться, чтобы не заплакать.

Антонио, от рождения немому, к тому же страдавшему умственной отсталостью, исполнилось семь лет. У него были пухлый рот, карие глаза, такие же рыжеватые, как у брата, волосы, но более гладкие и менее пышные; на носу пестрели веснушки, а щеки горели от холода. Он то и дело расчесывал голову, населенную легионом вшей, а также уши, воспаленные от беспрерывного зуда. Его одежду составляли кафтан, в котором уместились бы четверо мальчуганов его телосложения, конусообразная шляпа с широкими полями и тряпье, защищавшее ноги от холода.