Книга Кровавый навет, страница 72 – Сандра Аса

Короче говоря, донья Франсиска представляла собой сплошную нелепость. Все это понимали, и она тоже. Все делали вид, что этого не замечают, – и она тоже.

Но ее досадное стремление игнорировать очевидное уравновешивалось двумя важными качествами: состоянием, весьма округлым, в отличие от ее форм, и острым умом.

Учитывая, что деньги красят дурнушку, стоило предположить, что именно богатство, а вовсе не ум доньи Франсиски побуждали бесчисленных кабальеро делать ей предложение. Она же отдала предпочтение единственному, кто на нее не претендовал: дону Пелайо.

Представители знатных родов часто заключали браки по расчету, и этот не был исключением. Кабрера де Монтилья породнились с прославленным семейством Валькарселей, а последнее, будучи обладателями звучного имени и скромного состояния, поправили свои финансы благодаря приобретенным в результате брака обширным владениям.

Дон Пелайо честно пытался полюбить донью Франсиску, но это требовало сильной любви, а не любви через силу, и у него ничего не вышло. И не потому, что дама была неприглядной, – хотя дело обстояло именно так, – а потому, что ее извращенный, надменный, эгоистичный и капризный нрав делал его труд бессмысленным.

Донья Франсиска, напротив, поначалу боготворила дона Пелайо. Безответное чувство переродилось в досаду, а затем и в смертельную ненависть, когда он привез из Валенсии омерзительного Мигеля. Она догадывалась, что ненавистный мальчишка – плод прелюбодеяния, но решила не давать волю унизительным подозрениям. Если ее опасения подтвердятся, она с головой уйдет в печаль, а ей больше не хотелось лить слезы по тому, кто их не заслуживал.

Расстроенная супруга нашла утешение в материнстве и с головой ушла в воспитание Энрике. Безоговорочно преданная своему детенышу, она, подобно львице, нападала на всякого, кто причинял ему страдания, и, отбросив благочестивые предрассудки, вцеплялась когтями и клыками. Поскольку, по ее мнению, дон Пелайо постоянно очернял ее любимца, а Мигель стал причиной внутрисемейной вражды, она ежедневно показывала львиные клыки им обоим. В этом сомнительном предприятии принимал участие и Энрике, также погрязший в ревности и злобе. Мать и сын плели против дяди и племянника бесконечные интриги, которые зачастую не только делали невыносимой обстановку в доме, но и приносили вред ни в чем не повинным людям.

— Доброе утро, сокровище мое, – произнесла донья Франсиска и, поцеловав Энрике в лоб, уселась в кресло перед камином. – Мы должны поговорить о том, как пройдет твой день рождения.

— Как раз этим я и занимаюсь, – отозвался тот, торопливо допивая шоколад. – С раннего утра пытаюсь объяснить слугам, что и как следует делать, но все бесполезно. Эти болваны только и знают, что сплетничать и лентяйничать.

— Не переживай. Я прикажу выпороть какого-нибудь раба на глазах у остальных и предупрежу, что, если они не одумаются, наказание повторится.

— С языка сняли. Я как раз собирался предложить вам заняться Хоселильо. Раз мы не можем снять шкуру с Мигеля, отделаем его черномазого дружка.

— Хоселильо будет наказан, – заключила донья Франсиска, обнажая зубы в зверином оскале. – Прикажу как следует его выпороть, а затем облить кипящим жиром. Когда к обожженной коже поднесут зажженные свечи, он испытает невыразимые страдания.