Книга Отморозок 8, страница 133 – Андрей Поповский

Вика растерянно моргает, не понимая деда.

— То есть как — никто? Он же…

— Он, — перебивает ее дед, поднимая палец. — Молодец. Большой молодец. Такое провернул, что… — он замолкает, подбирая слова, и вдруг усмехается. — В общем, вышло так, что его главная тайна, про которую он мне в прошлом году рассказывал… про «сны» свои… — Виктор Петрович делает паузу, внимательно глядя на внучку. — Она теперь не тайна. Она — легенда. Официальная. Часть операции. Документы подшиты, все засекречено, но для всех, кому надо знать, он работал под прикрытием. Внедрялся. Понимаешь?

Вика смотрит на деда широко раскрытыми глазами. До нее медленно доходит.

— То есть… Теперь ему уже ничего не грозит?

Виктор Петрович молчит долгую минуту. Потом качает головой.

— Я тебе этого не говорил, внучка. Никогда. Заруби себе на носу. Но для него… для Юры… все, что было до армии, до Афгана — это был вчерашний день. Вымышленная биография. Легенда, по которой он работал. И эта легенда… — он щелкает пальцами, с трудом, но щелкает, — … закрыта. Сдана в архив. Нет ее больше.

— Деда, — голос у нее дрожит, — а он… он сам знает, что это теперь легенда?

— Нет. — Генерал смотрит на нее устало, но в глазах — тепло. — Не знает. Потому и говорю через тебя. Если свяжетесь — передай. Скажи: что теперь все чисто. Темы про «сны» больше нет. Он может возвращаться. Куда хочет. Как хочет. Жить обычной жизнью. Никто его не тронет. Ни наши, ни… — он машет рукой куда-то в сторону запада, — те, другие. Мы вопрос закрыли.

— Но как? — выдыхает Вика. — Как вы могли…

— Вика. — Дед накрывает ее руку своей, сухой и теплой. — Он герой. Самый настоящий. Без кавычек. То, что он сделал в Бадабере, то, как он… там, у них… — голос генерала на секунду срывается, он прокашливается. — Он заслужил право на тишину. И мы ему этот тихий уголок… обеспечим. Слышишь? Это не моя прихоть. Это — решение. На самом верху. Ему дали «добро». Вольному — воля. Спасенному — рай. Или как там у вас, у молодых, говорят.

Вика смотрит на деда, и в глазах у нее сначала недоверие, потом робкая, боящаяся самой себя надежда, а потом — слезы. Она не плачет — слезы просто текут сами, по щекам, она их не замечает.

— То есть… он может вернуться? Домой? Ко мне? — Еще не веря спрашивает она.

— Может, Вика. — Виктор Петрович сжимает ее пальцы. — Если сам захочет. Если ты его позовешь. Но… — он поднимает палец, — если он вернется, то вернется как Юра Костылев. Обычный парень. Никаких там… «снов». Никакой другой жизни. Поняла? Прошлое — оно прошло. Осталось только настоящее и будущее.

Вика молча кивает, глотая слёзы.

— А теперь, — дед хлопает ладонью по пледy, — давай-ка сюда эти свои яблоки. И пирожки тащи. А то я тут с тобой разговоры разговариваю, а сам с утра крошки во рту не держал. И чаю. Чтоб горячий. Идет?

Вика вскакивает, суетится, роняет пакет, поднимает, снова роняет. И вдруг, на секунду замерев, бросается к деду, обнимает его за шею, прижимается щекой к его колючей щеке.

— Спасибо, деда…

— Ну будет, будет. — Он ласково гладит ее по голове, прямо как в детстве. — Беги давай, а то я сейчас без чая точно умру, и тогда твой Юра уже наверняка никого не застанет.

Вика выбегает в коридор, чуть не сбив с ног медсестру, и только за дверью, в пустом холле, останавливается, прижимается лбом к холодной стене и позволяет себе выплакаться — наконец-то, первый раз за многие месяцы, не от горя, а от огромной, распирающей грудь надежды.