Книга Я не могу с тобой проститься, страница 14 – Элина Градова

Спустя минут десять, они уходят, Никита бросает уже в дверях,

— Занимайся своим оранжерейным!

— Почему моим? – успеваю спросить, но он уже не слышит…

* * *

Покопавшись в нехитрых аптечных запасах, выбираю анальгетик с жаропонижающим эффектом и не очень сильный антибиотик, за неимением лучшего. Набираю шприцы,

— Давай, лечить тебя, что ли буду! – даже не представляю, каким тоном с ним разговаривать. Он молча поворачивается ко мне задом. Надрать бы этот зад хорошенько за все мои обиды! Но я же, всё-таки, врач…

Потом в медпункт не зарастает народная тропа.

Сначала Толик Верховцев перед сменой,

— Ну, как там мой сосед? Жив курилка?

— Жив, пока. Ты принеси смену белья ему: трусы, футболку или майку, будь добр.

— Ладно, после работы зайду, занесу, - сегодня он покладист, не то что вчера, - ты, Ин, прости, я не понял, еле до дому дошёл, сама видела.

— Иди уж, - прощаю, - бельё не забудь.

— А ведь это ты – виновница торжества! – помигивает перед уходом уже в дверях довольно гадливо.

— Да нет, это у кого-то в голове опилок много накопилось, видно слежались, вот и решили встряхнуть! – тоже мне, воспитатель.

Через час вчерашний юбиляр Семёныч,

— Это, как же так вышло-то? Вроде всё тихо, мирно… - и опять эта укоризна во взгляде. А у самого, лицо помятое.

— Видите, что алкоголь с людьми творит, - развожу руками.

— А Игоряха надолго слёг? – косится на Стрельцова, - вдруг, чего по электрике.

— Ненадолго, - хрипит тот из-за моей спины, видимо, после укола вынырнув ненадолго из горячки, отчего ему полегчало.

— Запрашивайте подмену, - напутствую Семёныча.

— Понял, - и уходит, а сам всё бормочет, - да как же так вышло-то? Вроде всё было…

Потом зашла Алла, обеспокоенная и недовольная,

— Ну, как они?

— По-разному, - я сторонюсь, пропуская её из тамбура в лазарет и давая обзор, - Красавин ушёл к себе, а этот, вот…

Алла, снимает меховую шапку, напоминающую сугроб и, обстукав с ботинок снег, осторожно двигается к койке, а я, не желая смущать, накидываю пуховик и выхожу на воздух.

На улице метёт так, что соседнего вагончика почти не видать, ледяной ветер зло швыряет в лицо не то что снегом, а колючим, царапающим льдом! Погода, точно, не лётная. Хоть бы поскорей стихло. Интересно, у них со Стрельцовым серьёзно?

Вскоре инженерша выходит, останавливается и молчит, потом, спрашивает,

— Всё хреново?

— Не фонтан, думаю нас ожидает двухсторонняя пневмония, а у меня такие лекарства, что на медведя с рогаткой сходить успешней, чем его тут вылечить, и вертолёта не дождёшься!

— Что ты ему сделала?

— Вколола жаропонижающее и антибиотик из того, что есть, но слабоват, здесь нужно лечение посерьёзней, - объясняю, как могу, чтобы поняла.

— Я не об этом, - мнётся, потом поднимает на меня обиженный взгляд, - что ты сделала? Почему они схватились с Красавиным? Ну ладно, тот сельский парубок с дальнего хутора, не шибко обезображенный интеллектом, а этот - нормальный разумный мужик!

— Поверь мне, НИ-ЧЕ-ГО!

— Не верю, - мотает головой, - когда ты успела? Как успела за неполный месяц снести башку двоим мужикам сразу? Зачем? Зачем тебе эти игры? Ты взрослая образованная баба, тебе детей пора рожать и растить, а не стравливать мужиков на потеху!

— На потеху?! – тут меня словно подбрасывает изнутри, - хороша потеха! Я вижу, как все вы смотрите на меня волками! Осуждаете, словно я в чём-то провинилась! Вы ничего не понимаете, ничего не знаете! – на последнем слове срывает кран, и я начинаю реветь. От обиды, от боли, что всё так хреново, и от страха, что не сумею спасти Стрельцова, что вертолёт опоздает, что будет уже поздно. Он помрёт прямо у меня на руках, а я вместе с ним от горя!