Книга Миля над землей, страница 238 – Лиз Томфорд

Она окончательно сбрасывает маску:

— Я думала, ты хочешь, чтобы я снова была в твоей жизни. Я думала, ты попросил меня прилететь, потому что скучаешь по мне!

Я качаю головой:

— Нет, я не скучаю.

В волнении она ерзает на моем диване и оглядывает комнату, присматриваясь к каждой мелочи, которая может оказаться ценной. Как будто подсчитывает то, что ожидала от меня получить.

— Ты все равно не захочешь вернуться в мою жизнь, мам. Признай это. Ты надеялась, что я все еще тот грустный мальчик-подросток, который скучал по тебе и сделал бы все, чтобы ты вернулась. Ты думала, я дам тебе все, что угодно, лишь бы ты осталась. Ты не любишь меня. Я не нужен тебе. Тебе нужно то, что меня окружает.

В первую очередь я думаю о Стиви. Человеке, который значит для меня больше всего, который никогда ничего не пытался у меня отнять, но я хочу, чтобы у нее все это было. Следующий – мой отец, которого я винил в том, что мама ушла. Этот человек работал на двух работах, чтобы компенсировать потерянный с ее уходом доход, чтобы мне не пришлось прекращать играть в хоккей. Я всегда думал, что он бросил меня так же, как и она, но на самом деле все было совершенно наоборот. Он остался и стал больше работать, чтобы моя жизнь не менялась.

Я хочу отдать все этим людям, а не сидящей напротив женщине.

Мой взгляд падает на ее сумочку. Она дизайнерская, но на данный момент ей по меньшей мере лет десять, и все детали встают на свои места.

— Когда он тебя бросил?

Я понятия не имею, как выглядит мужчина, ради которого она нас бросила, хотя я годами пытался представить его, гадая, что она в нем нашла. Он прилетел в город на работу и увез мою мать на своем частном самолете. Но в глубине души я точно знаю, что она в нем нашла. Она увидела знаки доллара, и этого оказалось достаточно, чтобы бросить свою семью.

Мать расправляет плечи, она держится с напускной уверенностью, как будто причина, по которой она здесь, не имеет никакого отношения к деньгам, которые у нее остались.

— Шесть лет назад.

Совпадает. Сразу после того, как я вступил в лигу, она стала предпринимать попытки пробраться обратно в мою жизнь.

— Есть ли у меня какие-нибудь братья или сестры, о которых мне следует знать?

Она выдыхает недоверчивый смешок.

— Нет.

Я несколько раз киваю:

— Ясно. Не звони мне больше.

Ее карие глаза смотрят в мои.

— Ты серьезно?

— Предельно серьезно.

Я просто вижу, как крутятся колесики у нее в голове.

— Я знаю, как ты скрываешься от прессы. Я знаю то, что они захотят узнать. То, за что они заплатят, чтобы узнать.

В отчаянии она хватается за соломинку.

— Дерзай. Я больше не скрываюсь. Если хочешь рассказать им, какая ты ужасная мать, и броситься под автобус, – пожалуйста. Я скрывал тебя, потому что мне было стыдно, что моя собственная мать не может любить меня, но мне нечего стыдиться. С меня хватит. И с Линдси тоже, но ты придаешь значение неправильным вещам. Когда ты уйдешь, кто будет рядом с тобой? Твои сумочки? Твоя обувь? Твои деньги? Это печальная жизнь, мама, и я больше не сержусь на тебя. Мне тебя просто жаль.

Как, черт возьми, эта женщина вызывала у меня столько паники на протяжении многих лет? Она того не стоит. Никогда не стоила. Из нее сочится отчаяние, и это почти что трогательно. Сейчас, глядя на нее, я ничего не чувствую. Она ничего для меня не значит.