Книга На крючке, страница 90 – Эмили Макинтайр

Его сцепленные пальцы лежат на животе, поднимаясь и опускаясь вместе с его ровным дыханием.

— Я еще не решил.

— Ты правда думаешь, что это сделал мой отец? – в горле образуется ком.

Он вздыхает, проводит рукой по лбу, его глаза закрываются.

— Детка, твои вопросы становятся очень утомительными.

Я до крови кусаю внутреннюю сторону щеки, сдерживая слова, которые так и норовят вырваться наружу.

Я решаюсь взглянуть на его лицо. Грусть проступает в его чертах – она настолько неприметна, что ее едва можно уловить в его опущенных глазах и в тяжелом молчании, – словно вокруг него царит атмосфера меланхолии и скорби.

— Мне жаль, что твой бар пострадал, – шепчу я.

— Он был не мой.

— О, я думала… – я удивленно вскидываю брови.

— Он принадлежал Ру.

— А Ру… где? – я киваю, покусывая губу.

Он поворачивается и смотрит на меня обжигающим взглядом – из-за подушки его волосы слегка растрепались. Я замираю, надеясь, что он найдет ответ.

Его язык скользит по нижней губе.

— Мертв.

Это слово – пусть я и ожидала его услышать – обрушивается на меня как удар кувалды, а все разговоры прошедшего вечера собираются воедино, как недостающие кусочки головоломки. Ру мертв. А мой отец спросил, куда он пропал, с ухмылкой на лице.

Гнев и неверие боролись внутри меня, сталкиваясь друг с другом в катастрофическом взрыве боли. Боли за человека, который меня вырастил. Боли за отца, которого я потеряла.

Я не извиняюсь за смерть Ру. Что-то подсказывает мне, что Крюк не оценит этих слов, и они только склонят чашу его гнева против меня, а последнее, чего я хочу, – это расстроить его еще больше. Уж точно не сейчас, когда мы нашли какой-то странный баланс, временное перемирие.

— Когда я была маленькой, – начала я, – папа приносил мне желуди.

Крюк застывает, и я делаю паузу, но когда я вижу, что он не собирается ничего говорить, я рискую и продолжаю:

— Это так… глупо, правда. Мне было пять лет, и я была самой большой папиной дочкой на свете, хотя его почти все время не было дома, – моя грудь напрягается. – Но когда он возвращался домой, заходил в мою комнату, убирал волосы с моего лица, наклонялся и целовал меня в лоб на ночь…

Слезы затуманивают мое зрение, и я зажмуриваю глаза, пока горячие, мокрые дорожки стекают по моему лицу.

Тогда я притворялась спящей, боясь, что если он узнает, что я не сплю, то перестанет ко мне заходить, – у меня в горле застревает комок, и я даже не уверена, что смогу вымолвить хоть слово.

— Зачем он приносил желуди? – глядя куда-то перед собой, спрашивает Крюк низким и хриплым голосом.

Я улыбаюсь.

— У меня случались срывы, когда он уезжал: я боялась, что он улетит и никогда не вернется домой. Однажды ночью, когда он прощался, в окно что-то упало, а когда я проснулась утром, то вместе с запиской, в которой отец обещал скоро вернуться, увидела на столике желудь, – смеясь, я качаю головой, а после пожимаю плечами, вытирая слезу. – Это был просто глупый желудь, но… я не знаю, я тоже была глупым ребенком. Вкладывала любовь в вещи, которые этого не заслуживали. Но с той ночи, когда бы он ни уходил, он приносил мне еще один желудь и оставлял на столе, обещая вернуться.

Агония пронзает мое разбитое сердце и проникает в самые глубины моей души.

— И я собирала эти желуди, как поцелуи.