Книга Брак по расчету, страница 132 – Фелиция Кингсли

Несколько секунд она смотрит на билеты, а потом понимает:

— Билеты на центральную трибуну на матч Лиги чемпионов против «Барселоны»! В Барселоне! Боже мой, поверить не могу!

— Ты так старалась сделать особенным мой день рождения, что я не мог не попытаться сделать что-то столь же особенное на твой.

— У меня нет слов.

— Они и не нужны. На твоем лице написана вся возможная благодарность.

— Но как ты узнал?

— Признаюсь честно. Ланс держал меня в курсе, как идет жеребьевка группового этапа.

Джемма почти смущенно пожимает плечами:

— Теперь положение у меня действительно затруднительное.

— Как видишь, я не такой чурбан и понимаю, что кольцо с камнями тебя не порадует. Я научился узнавать тебя в горе и в радости, и банальности – это не про тебя.

Джемма опускает взгляд, глядя на невидимое пространство между ней и мной, пока мы покачиваемся в такт музыке.

— Можешь посмотреть на меня? Мне кажется, ты покраснела, а я хочу это видеть! Такое редкое зрелище!

Она вдруг поднимает голову, и то, что я вижу, меня убивает: эти большие голубые глаза, глубокие и сияющие, обрамленные длинными ресницами, лицо в янтарном свете подсвечников и ее губы. Боже, эти губы уже стали моей навязчивой идеей: полные, чувственные, идеальной формы, чуть приоткрытые.

Мне хотелось бы ее поцеловать. Я мог бы ее поцеловать.

И она тоже будто ждет этого. И именно в тот миг, когда я в миллиметре от нее, музыка прерывается и с резким звуком иголка поднимается от граммофона.

И сразу будто вошел кто-то чужой. Мы, очнувшись, отходим друг от друга, Джемма подбирает свои туфли, тихо и сконфуженно желает мне спокойной ночи и идет к выходу.

Обернись.

Обернись.

Обернись.

Я знал! Она обернулась! Обернулась!

Так, значит, и у тебя это чувство, будто ты что-то забыла здесь, да, Джемма? Кое-что, витающее в воздухе между мной и тобой?

Когда она снова поворачивается и уходит, часть ее как будто остается в зале.

А меня охватывает завораживающее чувство дежавю, в точности как и в тот день в бассейне.

Ничего не понимаю.

Я в полной растерянности.

Той растерянности, что начинается где-то в животе и поднимается до головы.

Знаете то чувство, когда летишь в свободном падении?

Как-то раз в парке аттракционов я забралась на ту высокую башню, где садишься в кресло и тебя поднимают высоко-высоко, как на небоскреб, а потом сиденья отцепляются и летят вниз. И сейчас у меня то же самое чувство пустоты, и желудок поднимается выше горла, отпихивая сердце куда-то вниз.

Я практически сдираю с себя платье, с силой дергая за края корсета, пока все наконец не падает к ногам.

Если бы могла, я бы хотела избавиться и от кожи тоже, настолько остро чувствую, что задыхаюсь. И будто сгораю заживо.

Распахиваю окно, и в комнате тут же становится свежо от сентябрьского ветра, который колышет шторы и касается моей кожи будто тысячью пальцев.

Если бы это были пальцы Эшфорда.

Так это, получается, правда. Какой-то части меня нравится Эшфорд.

Эшфорд высокомерен.

Эшфорд очень гордый.

Эшфорд избалованный.

Эшфорд надменный.

Эшфорд сегодня был прекрасен как бог.

Я не могу ни смириться с этим чувством, ни избегать его.

Я смотрю на Эшфорда и думаю, как он красив, жду не дождусь, когда он заговорит, только чтобы услышать его голос, и мне даже интересно то, что он говорит.