Книга Взрываться, страница 92 – Луна Мейсон

Какой бы мрачной ни была моя жизнь, ее свет будет необходим мне каждый день.

— Однажды ты станешь для меня чем-то большим, чем просто девушкой.

Легкая улыбка, играющая в уголках ее губ, убеждает меня в том, что я прав: она станет моей женой.

Постепенно все вернулось в привычное русло.

После того как в прошлом месяце мы вернулись из Лондона, а потом Грейсон выставил свою бывшую жену-стерву за дверь, мы стали неразлучны. Мы оставались друг у друга на ночь, часто встречались за ланчем, вместе готовили еду и проводили много времени на диване, наслаждаясь объятиями и просмотром фильмов. Омрачало нашу жизнь лишь то, что каждую ночь он осторожно выбирался из постели, чтобы уйти на работу.

Вот и сегодня, перед тем как уйти, Грейсон касается губами моей щеки и говорит, что любит меня, а я притворяюсь спящей, но знаю, что не смогу сомкнуть глаз, пока он не окажется в безопасности и не вернется домой. В последние пару ночей Грейсон возвращался только под утро, сразу принимал душ и ложился в постель. Но сегодняшняя ночь кажется мне хуже любой другой. Сколько бы я ни ворочалась, мой разум не желает отключаться и засыпать, представляя себе самые мрачные картины.

Понимая, что сон уже не придет, я раздраженно сбрасываю с себя одеяло, направляюсь в гостиную и беру первую попавшуюся книгу из стопки, лежащей рядом с диваном. Увидев в руках непристойный роман, который одолжила мне Сиенна, я устраиваюсь поудобнее, достаю закладку и открываю книгу. Но тут раздается звонок лифта, и, отложив роман в сторону, я иду на звук.

У меня перехватывает дыхание, когда Грейсон, спотыкаясь, выходит из кабины, и мой взгляд сразу же падает на багровый след на его шее.

— Боже мой, Грейсон! – Я обнимаю его за плечи и помогаю дойти до дивана.

— Блять, – шипит он.

— Чем я могу помочь? – спрашиваю я, стараясь не касаться раны, но, когда мы встречаемся взглядами, черты лица Грейсона смягчаются.

— Детка, не могла бы ты достать из-под раковины аптечку?

Забежав в ванную комнату, я открываю дверцу шкафчика и достаю красную аптечку.

— И какую-нибудь тряпку! – с шипением говорит он, с трудом переводя дыхание.

Я разворачиваюсь, хватаю с сушилки черное полотенце и снова бегу к нему.

— Хорошо, что дальше? – спрашиваю я, прикладывая полотенце к ране.

Он перебирает содержимое аптечки, раскладывая на диване различные предметы, а затем зубами вскрывает один из пакетов.

— Возьми эту салфетку, протри рану и скажи, насколько она глубокая.

Трясущимися пальцами я аккуратно протираю кожу, пока на шее не остается чистый горизонтальный порез длиной примерно два дюйма.

— Порез не такой уж и большой. Не понимаю, почему ты так скулил.

— О, я запомню, что в следующий раз, когда в меня будут тыкать ножом, не стоит быть неженкой.

В следующий раз.

К сожалению, в следующий раз все может быть еще хуже.

— Приклей их на порез, – говорит он, протягивая мне несколько забавно выглядящих хирургических стяжек. – А потом затяни, и я буду как новенький!

Прикусив щеку изнутри, я осторожно стягиваю края раны стяжками. Затем я беру медицинскую повязку и, придерживая ее, закрепляю пластырем, чтобы стяжки не смещались.

— Вот и все, мой раненый солдат, – говорю я, потирая руки.

— Есть еще одна вещь, которую ты можешь сделать для меня, чтобы я полностью исцелился.