Книга Со смертью нас разделяют слезы, страница 65 – Ао Морита

Я уехал домой, так и не оправившись от потрясения.

Вечером позвонила Момока. Кажется, ей только-только сообщили, и она рыдала прямо в телефон.

Я положил трубку, не зная, как ее утешить.

Без Хосино душа опустела.

⁂

Наступили похороны. Тучи впервые за долгое время разошлись, выдался тихий день. По дороге к крематорию мне казалось, что я застрял в каком-то бреду.

В зале для прощания застал много знакомых. Тут и там кто-то всхлипывал. У всех одноклассников покраснели глаза и носы. Неожиданная потеря их подкосила. Плакали даже главные весельчаки класса и серьезные ребята, которые в каждую свободную минуту читали сборники шахматных задач, даже те, кто толком не общались с погибшей. Всех сегодня объединило общее горе. Сколько людей пролило по ней слезы…

Но я не входил в их число.

Все эти причитания меня только злили. Они всего лишь подчиняются велению обстановки. Взяли слезы напрокат для особого случая или попросту боялись косых взглядов и осуждения. Так – и только так – я расценивал их слезы.

Во мне кипела слепая злость ко всем, кто плакал о Хосино, даже толком ее не зная.

Наверное, я просто не понимал, на кого еще направить душившую меня ярость. Ведь больше всего я злился не на плачущих ветреников, а на того, кто так ею дорожил, но и теперь не проливал ни слезинки. На себя.

Куда деть этот бессильный гнев?

Даже увидев ее тело, я по-прежнему не понимал, что Хосино умерла, и слезы не шли.

Первая любовь. Первая дорогая моему сердцу подруга. А я не плакал…

Только на днях я ей грозил, что ее смерть меня совершенно точно подкосит. Но вот ее бездыханное тело передо мной – и ни слезинки.

Значит, правы были мои приятели из средней школы. Я бессердечный сухарь.

Пока непривычными движениями зажигал палочку благовоний, проклинал себя за то, что вообще посмел прийти на похороны, и с ненавистью к себе вернулся на место.

Хосино больше не могла ни смеяться, ни плакать. С бесстрастным лицом, спокойная и красивая, она спала мертвым сном, будто выпившая дурманное зелье Джульетта. Может, это все грандиозная инсценировка, чтобы заставить меня плакать? А на самом деле она сейчас сядет в гробу и расхохочется: «Шутка!» Конечно, такому не бывать. Но как бы хотелось…

— Сэяма-кун, можно тебя на минутку? – обратилась ко мне мама Хосино, когда обряд закончился.

У женщины еще сильнее, чем в нашу прошлую встречу, впали щеки. Она явно была на пределе.

— Да?

— Вот что нашли в ее мусорной корзине. Мне кажется, эта записка – тебе.

Она протянула мне сложенный пополам лист, а потом – еще один, который срывающимся голосом попросила передать Момоке. Одно письмо – мне, другое – ей.

— Хорошо, – согласился я.

Мама Хосино слабо кивнула и ушла.

Недолго думая, я развернул записку.

«Было весело. Прости, что бросаю. Надеюсь, ты прольешь за меня слезы».

Бледные буквы посреди листа. Текст поразил меня до глубины души. Значит, она все-таки не поверила в мою болезнь. Я думал, она все поняла. Что искренне просила прощения. Но тогда почему?..

От обиды руки задрожали. Я обрушился на себя с новыми упреками за то, что не подобрал слов получше.

Сколько бы я ни перечитывал короткое послание, слезы не шли. Зачем она оборвала собственную жизнь, если обещала, что будет жить? Помимо гнева и скорби в голове звенело настойчивое: «Почему?» Неужели она солгала, просто чтобы я отвязался и дал ей спокойно умереть? Но разве она стала бы изобретать такую хитроумную ложь? Разве она проливала фальшивые слезы? Чем больше я об этом думал, тем сильнее болела душа, но и сбежать от мыслей было некуда.