Книга Поэма о Шанъян. Том 1–2, страница 197 – Мэй Юйчжэ

Двери распахнулись, и порог перешагнул Сяо Ци, облаченный в сияющие доспехи.

— А-У!.. – Он резко остановился и ошарашенно, пристально посмотрел на меня.

Я в ужасе посмотрела на него, не зная, как объяснить, что происходит… Меня не ранили, но из меня необъяснимым образом текла кровь… Сяо Ци резко изменился в лице и перевел взгляд с залитых кровью ног на мое перепуганное и искаженное от боли лицо.

— Немедленно вызовите лекаря! Скорее!

В следующее мгновение он оказался рядом и заключил меня в могучие объятия – я чувствовала, что он дрожал. Я заставила себя улыбнуться и очень хотела сказать, что со мной все в порядке, что ему не стоит так переживать. Но, едва открыв рот, я судорожно прижалась к нему. С каждым вдохом мне становилось все холоднее и холоднее, а взгляд затуманился…

Император Чэнцзун скончался во дворце Цяньюань на восьмой лунный месяц. Скорбела вся Поднебесная. Гроб императора перенесли в зал Чундэ. Ваны и сановники вместе со своими женами в белых одеяниях собрались у входа в зал и громко рыдали, с утра до вечера совершая траурную церемонию по государю – общий плач.

Следующим днем был оглашен посмертный указ императора – наследному принцу Цзылуну было приказано вступить на престол. Юйчжан-ван Сяо Ци, Чжэнь-гогун Ван Линю и Юндэ-хоу Гу Юну было приказано помогать императору в управлении.

Пять дней спустя императорская повозка покинула дворец и гроб повезли в Цзинлин. О кончине императора узнали на всех границах, но его посмертное храмовое имя сообщили только жителям в предместьях столицы.

Спустя тысячи лет в анналах истории останется лишь несколько строк текста – за каждой сменой престола чудесное перо придворного летописца вычеркивало все о перипетиях и катастрофах, кровавых дождях и пахнущем кровью ветре ^[225], оставляя между строк лишь несколько слов о благоденствующем мире и великом спокойствии.

Но я навечно запомню великий ужас этого дня… Никогда не забуду, что в этот день я потеряла нашего ребенка.

Я едва помню, как тетя Сюй сквозь слезы что-то говорила мне, а лекарь вливал мне в рот лекарственное снадобье – горькое и вяжущее. Она что-то говорила про выкидыш, а я просто не слушала, постоянно растерянно оглядываясь по сторонам и ища Сяо Ци. Тетя Сюй говорила, что ван-е не пускают во внутренние покои, потому что оружие в его руках и кровь на его одежде приносят беды. Не успев закончить фразу, я услышала, как кто-то резко отдернул перекрывающую часть комнаты штору и закричал. Не обращая внимания на слуг, бледный Сяо Ци ворвался во внутренние покои. Тетя Сюй тут же попыталась преградить ему путь, говоря, что он приносит несчастья, на что Сяо Ци разгневался.

— Чушь! Выметайтесь отсюда!

Я никогда не видела, как он метает молнии: взгляд его был готов превратить все в зольную пыль. В такой момент никто не осмелился неповиноваться. Вместе с тетей все медленно отступили. Он подошел к кровати, опустился перед ней на колени, уткнулся лицом в край моей подушки и, не шевелясь, замолк.

Отзвуки голоса тети Сюй звенели у меня в ушах. Теперь я начала понимать, что она пыталась донести до меня… Я не могла в это поверить…

— Это правда?.. – слабым голосом спросила я.

Сяо Ци не ответил. Он поднял голову и внимательно посмотрел на меня. Я видела его покрасневшие глаза. Человек передо мной никогда не выражал ярких эмоций, но в этот момент я видела на его лице все: боль, раскаяние, вину. Его глаза поймали мой взгляд. Ужас произошедшего кинжалом пронзил меня насквозь – я не сразу почувствовала эту боль. Но теперь тысячи и тысячи тонких игл словно врезались в мое сердце. Теперь я все прочувствовала, все поняла, и от этой боли не могла вымолвить ни слова. Я потянулась к его ладони и крепко прижала к своей щеке, а он чувствовал, как по его руке стекали мои слезы.