Книга Мое темное желание, страница 114 – Паркер С. Хантингтон, Л. Дж. Шэн

А на следующий день я приготовила нам бань ми тхит ныонг^[59], дополнительно полив сэндвичи домашним соусом айоли. Даже засунула в них паштет, пока Зак не видел.

Я бросила салфетку на пустую тарелку и откинулась на спинку стула.

— Какое твое любимое произведение искусства?

— У меня его нет.

— Серьезно? – Я подскочила. – Ты коллекционируешь так много предметов искусства, и среди них нет любимого?

— Нет. Не все нужно сравнивать и сопоставлять.

— Но… – Я нахмурилась. – У всех есть любимое произведение искусства.

— Даже у тебя?

— Да. «Телефон-омар»^[60].

Папе принадлежала копия, которую я выпросила. Вера продала ее с молотка через несколько недель после его смерти.

Зак замер, откусив кусок.

— Дали? – Меня сводило с ума, какими крошечными и выверенными кусочками он поглощал еду. Каждый пережевывал по тридцать два раза. Когда я кивнула, он вскинул бровь. – Конечно, именно оно твое любимое.

— И как это понимать?

Он не ответил, отправив в рот сэндвич. Когда обеденный перерыв закончился, я снова взглянула на его тарелку. Ни крошки не оставил.

Каждое утро я по полчаса бродила по территории и открывала все окна особняка, чтобы впустить солнечный свет. Чтобы сам мистер Сан впервые в жизни ощутил тепло.

Я отказывалась есть в тишине и всегда рассказывала ему о своей жизни. О матери, которой никогда не было. Об отце, который был, но его мне всегда не хватало. Об одиночестве. О Сеуле. О фехтовании. Мечтах об Олимпиаде. О том, как скучала по прежней жизни. Той, которую вела в Азии вдали от злобных сводных сестер и мачехи.

Зак сидел и внимал. Будто ему приходилось терпеть человеческое общение. Иногда, когда я смеялась от собственных слов, он даже отшатывался.

Закари Сан едва походил на человека.

И чтобы исцелить его, я должна сделать его настоящим.

= Фэрроу =

В ночь перед своим днем рождения я решила остаться у Зака. Наверное, привыкла к маленьким излишествам его многочисленных гостевых комнат. Просторный плотный матрас. Мягкие подушки. Большой туалетный столик. И аромат свежих цветов и декоративных свечей, доносящийся из каждого угла. Шеф-повар следил, чтобы холодильник всегда был полон, и в последнее время там почему-то стали появляться мои любимые блюда. Зак предоставил меня самой себе, а сам то прятался от меня, то внезапно начинал искать.

Впервые почти за два года я спала долго и крепко. Не было ни Веры, кричавшей, чтобы я вымыла посуду. Ни Тэбби и Реджи, нывших, чтобы приготовила завтрак. Только… покой. Я проснулась в восхитительной тишине и неспешно открыла глаза.

Тебе двадцать три. Поздравляю! Прожила еще год. К большому огорчению твоей так называемой семьи.

Я позволила себе оплакивать свою карьеру фехтовальщицы ровно двадцать три секунды. Валентина Веццали в этом возрасте уже завоевала две олимпийские медали. Мои биологические часы каждый день вели обратный отсчет. Наверное, это неважно. Появиться на соревнованиях было бы бесстыдством.

Затем я зажала переносицу, пока не перестала чувствовать запахи, и две минуты убеждала себя, что уловила аромат папиных фирменных блинчиков с цветной посыпкой по случаю дня рождения. Мне не хватало их. Не хватало его.

А потом наконец безо всякой разумной причины я потянулась за лежащим на тумбочке телефоном и проверила сообщения. От разочарования подступили слезы, когда я открыла последнюю переписку с папой и не увидела в ней новых сообщений. Каждое утро в мой день рождения он оставлял мне длинное сообщение, полное эмоциональной поддержки. А вечером я возвращалась в общежитие, и меня ждала корзина, полная сладостей.