Книга Теперь открой глаза, страница 66 – Николь Фиорина

— Ты соврал мне. Ты врал мне целых два года, – произнесла она и коснулась моей щеки.

Может, она хотела убедиться в том, что я реален.

— Ты теперь поэт…

— Я всегда им был, любовь моя.

— Но ты не рассказывал, что опубликовался. Ты не говорил мне, что худи, которое я носила каждый день, – это твое творение. Ты столько всего от меня скрывал.

Она говорила, но меня зачаровало ее прикосновение. Я подался вперед, вжался в ее ладонь сильнее. Она запустила пальцы в мои волосы.

Больше. Еще больше.

— Все это я сделал ради тебя и Зика. Такова правда. Я боялся рассказывать тебе об этом, потому что боялся подвести вас. Я не хотел, чтобы ты во мне разочаровалась. А потом я узнал, что первая книга успешна, хотел удивить тебя, но так и не успел этого сделать.

— Почему ты не подал заявление о пропаже?

— Боже, Мия. Я пытался. Господь свидетель, я пытался! Полиция меня и слушать не хотела! Я поговорил с каждым чертовым офицером в Гилдфорде и Суррее, ездил к Оскару в тюрьму, заехал к Линчу и каждый день доставал его жалкую задницу. Я звонил Брюсу. Каждый. Чертов. День.

— На все-то у тебя есть ответ.

— Потому что я делал все, что мог.

И мы разговаривали целый час: я стоял перед ней на коленях, а она гладила меня по голове. Мия рассказала о том, что произошло со Скоттом, что это он убил тех ребят, и что она увидела, как он это сделал. Как Скотт похитил ее и держал в лесной хижине. Как Мия устроила пожар, и Скотт спас ее. Как она сама села на самолет. Как Мия не хотела покидать его, но Скотт бросил ее. И я сказал ей, что хочу убить его, а она сказала – нет. И я сказал ей, что люблю ее, и это никогда не изменится.

Говорить нам всегда было легко, потому что мы выкладывали все карты на стол и редко когда скрывали что-то друг от друга. Но я все же не стал рассказывать ей обо всем. Мне стоило поведать ей о банде Звеньев, о том, что я заключил ради нее сделку с дьяволом, но если я расскажу ей, то все изменится. Все станет сложнее. И потому я напомнил ей, что готов ждать сколько угодно. Что я останусь с ней столько, сколько потребуется.

Похолодало, а Мия все еще не встала с лавки, не позволяла мне дотронуться до нее, не позволяла обнять. Было больно, но Скотт очень постарался. Как же трудно было видеть ее такой – такой далекой, такой напуганной, шагавшей по краю. Она смотрела на меня, только чтобы я не исчез. Я хотел спросить ее, касался ли он ее там, где касался я. Касалась ли она его так, как касалась меня, но сейчас не время. Да и что это изменит?

— Я так злюсь, – прошептала она.

Она все еще гладила меня по волосам, будто бы это помогало мне оставаться настоящим. А я вцепился руками в лавку по обе стороны от Мии.

Ее гнев разрывал мою душу на кусочки и в то же время дарил ощущение целостности… я чувствовал себя мазохистом. Ноги онемели от того, что я стоял на коленях так долго, но я не мог подвинуться – боялся, что она уберет руки.

— Мия…

Она покачала головой и убрала пальцы.

— Я никогда ни в ком не нуждалась. Ни для того, чтобы чувствовать себя в безопасности, ни для того, чтобы быть счастливой. Мне было хорошо, я могла позаботиться о себе… потому что мне было все равно. А теперь мне не все равно, и внезапно мне приходится полагаться на других. На Итана, на тебя. Я ненавижу себя за то, что не смогла защититься. Ненавижу, что стоит нам с тобой разлучиться, и боль жрет меня изнутри, будто я умираю медленной, особо мучительной смертью. Ненавижу, – она повысила голос, и я боялся ее признания и боялся того, что оно со мной сотворит. – Я больше не хочу ни от кого зависеть – только от самой себя. Я хочу сама принимать решения. Хочу сделать что-то сама, бороться за себя, заслужить победы. Я больше не хочу быть слабой.