Книга Благочестивый танец: книга о приключениях юности, страница 23 – Клаус Манн

Он стоял на длинной улице предместья и размышлял, рыдание вновь поднялось в нем и уже исказило его лицо: ну почему этот мир так отвратителен? Вот я уехал в большой надежде на него, а ведь другие дороги, куда более тихие, манили меня. Так он сразу же возникает предо мной с такой немилосердной омерзительностью, что я опять должен сожалеть о том, что не постарался избежать его.

После этого он решил, что ему надо пойти к парикмахеру, ведь он еще не брился. Вон там виднеется вывеска. Остается надеяться, что мужчина с дергающейся курицей не пойдет туда же.

У парикмахера его тоже не ожидало ничего хорошего. Мастер, который собирался его обслужить, оказался маленьким, почти калекой. У него были холодные и жесткие руки, как у орангутанга, вдобавок к этому он пользовался пенсне, значит, был еще и близорук. Второй мастер – с рыжими, коротко стриженными волосами и веками без ресниц, который, к слову, выглядел еще неприятнее – обращался к нему «профессор», неизвестно почему.

Андреас сидел в своем кресле с намыленным лицом и выглядел довольно печально. Когда «профессор», чудовищно орудуя своей бритвой, беззлобно поддразнил его из-за клопиных укусов, он лишь слабо улыбнулся в ответ. У него и так все болело. Укусы за ушами были хуже всего, они горели, как язвы. А когда его взгляд как бы случайно натыкался на собственное отражение в зеркале, то ему хотелось провалиться сквозь землю на месте из-за смехотворно заплывшего глаза.

С другой стороны, все окружающее тоже не радовало взор. Перед ним на мраморной столешнице стояла розетка, наполненная кроваво-красной жидкостью, в которой плавало нечто маленькое и желтоватое. Оно выглядело точь-в-точь как удаленный человеческий орган – вроде сердца или селезенки, которые в собственной крови отставили в сторонку. Андреас снова закрыл глаза. Вот он какой, этот мир. Это нечто, наверное, тоже еще должно дергаться, как та курица? Когда он сказал себе, что это наверное всего лишь желтая губка, плавающая в жидкости, из кокетства подкрашенной в кроваво-красный цвет, это принесло ему лишь внешнее успокоение и слабое утешение.

Как он обрадовался, когда наконец-то покинул маленькую, неприятную парикмахерскую и вновь очутился в нескончаемой серости улицы. Это был какой-то простор, пусть и мрачноватый, но все же простор после спертой, дурно пахнущей тесноты.

Теперь он решил позавтракать, потому что очень хотелось есть. Что-то вроде ресторанчика в подвале он нашел тут же, неподалеку. Как практично все здесь устроено!

На официантов ему не хотелось смотреть. Они были невыспавшиеся, одетые в заляпанную униформу. Разумеется, в ответ они еще тщательнее изучали его. Он что-то заказал. Потом сел за деревянный стол и стал ждать, опустив лицо в ладони. Ему казалось, что все его лицо – сплошная рана.

Он ничего не ощущал, кроме тихого, даже не сильного, а скорее тоскливого сомнения в том, сможет ли он это вынести до конца. Такое тяжелое начало! И у него практически не было цели. Мысли о возвращении домой он пока даже не допускал. Для его самолюбия было приятнее оказаться здесь – неспособным, разбитым о высшую немилосердность и выброшенным на обочину, чем отчаянно продолжать дома мучительные и одновременно высокомерные усилия, от которых, ввиду явной безнадежности, он пытался улизнуть через тот проход в тишину.