Книга Год моего рабства, страница 87 – Лика Семенова

Урсула нервно вытерла лицо ладонями:

— Хочу услышать от тебя. Говори, Радан! Говори! Расскажи мне!

Тот вновь почтительно склонился:

— Все, как вы пожелали, моя благородная госпожа. На ней нет живого места.

По лицу Урсулы пробежала волна облегчения:

— Скажи еще раз! Повтори!

Этот Радан снова поклонился:

— Кусок мяса, моя госпожа. Так меня заверили благонадежные господа держатели.

Вдруг стерва побелела:

— Но… она же жива?

Радан снова кивнул:

— Конечно, моя госпожа. Как и обговорено. Ваши пожелания полностью удовлетворены. И будут удовлетворяться снова и снова.

Стерва кивнула несколько раз:

— Благодарю, Радан. Как ты меня порадовал! Ты обязательно будешь вознагражден. Я жду новых благих известий.

Она тут же отключила прибор, поспешно вернула его в нишу. Задумчиво остановилась, поглаживая свой живот:

— Теперь все будет хорошо… Теперь, точно все будет хорошо.

Я вернулась в тотус перед рассветом. Это Пальмира так сказала. Я бы с удовольствием встретила утро в саду, наблюдая за тем, как стеклянный купол, похожий на гигантский фасетчатый глаз, сначала сиреневеет, потом розовеет с восходом солнца, потом окрашивается насыщенной голубизной, которая будто выгорает от обилия света. Но я возвращалась из тьмы во тьму. Пальмира была права — так будет лучше. Если утром меня обнаружат в оранжереях, это вызовет много вопросов. И, несомненно, кто-то будет наказан. Может, и сама Пальмира, потому что именно она ответственна за мой тотус. Она недосмотрела. Но до этого ли было ей вчера? Я тут же вспомнила, как фыркала Финея, когда я вернулась. О том, что Пальмира не в себе.

Теперь я меньше всего хотела, чтобы Пальмиру наказали. Даже подбиралось что-то вроде стыда, когда я вспоминала, как называла ее сучкой и гадиной… Как только не называла… И Финея называла. Я уверена, если бы Финея узнала правду — прикусила бы язык. Но не узнает, потому что я дала обещание. И сдержу его. Главное — чтобы и Пальмира сдержала свое. Теперь я только этого и ждала. Навигатор. И отсрочку, которую никто не мог мне гарантировать… Если мальчик здесь, в Кольерах, значит — чудовище тоже здесь. А это значило, что лигур может явиться в любую минуту. Оставалось лишь умолять вселенную, чтобы лигуру было не до меня.

Я тихонько прошла к своей кровати, свернулась клубком под тонким одеялом. Ночь выдалась бессонной, но я и теперь не могла сомкнуть глаз. Точнее, закрывала глаза в привычном полумраке тотуса, но снова и снова видела этого бедного ребенка. Сердце колотилось, пульсация отдавалась в ушах. Лишь четыре года… но мальчик казался взрослее. Сосредоточенный, хмурый. Какой-то странно-серьезный, будто лишенный детской непосредственности. Может, потому, что он не был счастлив? Он наверняка нуждался в матери. В такой, как Пальмира. Любой ребенок нуждается в матери. Я не слишком интересовалась жизнью тотусов, но теперь думала лишь о том, каково Пирону жить рабом в доме собственного отца? И что это за отец, позволяющий оставить собственного ребенка в подобном положении? Лишить ребенка матери. Разве это отец? Разве это чудовище может называться отцом?

Я холодела от ужаса. Меня передергивало от одного только допущения, что я могу оказаться на месте Пальмиры. Сердце заходилось, казалось, вот-вот оборвется. Я даже нервно покачала головой, поежилась. Вдруг вспомнила наш старый разговор. Тогда, когда я еще совсем ничего не понимала. Ее тихие слова отозвались в голове, будто я услышала их только что: «Лучше бы это был седонин». Только теперь я поняла, почему она это сказала. Седонин исключал беременность, я слышала об этом от рабынь. И теперь я разделяла мнение Пальмиры — лучше седонин. В кого бы я ни превратилась — лучше седонин. Все что угодно лучше участи стать здесь матерью. И вдвойне ужаснее стать матерью ребенка этого чудовища.