Онлайн книга «Год моего рабства»
|
Оранжерея… Неужели все же не соврала? Теперь здешний сад вызывал во мне смешанные чувства. Эта высокородная стерва будто испоганила то, что я любила. Дотянулась своими руками, запачкала, изодрала. И Радан вместе с ней. Но все это казалось сейчас пустым, далеким. Я думала только о лигуре. Постоянно о нем. С ужасом, с обреченностью. Думала даже тогда, когда, казалось, ни о чем не думала. Ежесекундно убеждала себя, что уже сделала выбор. Боялась усомниться. Я хотела все поторопить. И все время мнилось, что я буду стойкой, вопреки заверениям Финеи. Я понимала, что это всего лишь глупая бравада… Но его присутствие всегда несло что-то разрушительное, будто меня прижали сапогом, как жука, и раздавили, проворачивая ногой снова и снова. Пока не останется омерзительное вязкое пятно. Так я себя чувствовала после общения с ним. Но к этим ощущениям приплетался еще и жгучий стыд, от которого хотелось завыть. Сейчас Пальмира все усугубила, невольно заронила очередную глупую надежду. Надежду на то, что это чудовище появится очень нескоро. Я уцепилась за эту мысль не столько рассудком, сколько подсознанием. Я уже ждала отсрочки. Проклинала ее, но ждала, вопреки собственному решению и здравому смыслу. Но сама Пальмира… Я прекрасно заметила, какой странной она стала, едва зашел разговор об этом чудовище. Она явно врала, недоговаривала. Но какая ей польза от моей сговорчивости? Надеется выслужиться? Как Финея? Куда больше? Пальмира не рабыня. И при чем здесь лигур, если Пальмире покровительствует Элар? Я сама видела, как она ему руки целовала. В голову лезло только самое глупое обоснование — предположение, что имперка попросту влюблена. Иначе к чему ей визиты Кондора? Я уже привычно рассматривала скрученную на ее затылке тугую шишку. Что Пальмира задумала? На нее было плевать, но я не хотела, чтобы она решала свои делишки за мой счет, пытаясь манипулировать. Чего же ей нужно? К чему она склоняет? Я почти физически ощущала ее шкурный интерес. Хотелось тряхнуть ее за эту уродливую коричневую кофту, приложить затылком о стену. Мы одного роста — сил бы хватило. Но что потом? Глупость, лучше не станет… Но я проникалась к ней уже не неприязнью — какой-то странной необъяснимой ненавистью. Наконец, показались стеклянные двери оранжереи, и от сердца отлегло, когда я увидела зеленую мантию господина Керра. Теперь было странно обнаружить, что оранжерея — это всего лишь оранжерея, ничего больше. Пальмира передала меня в распоряжение смотрителя и ушла. Конечно, я не спрашивала, почему за садом смотрят из рук вон плохо. Просто делала то, о чем меня просили. Говорила лишь то, о чем спрашивали. Копошилась в земле, обрезала ветви, и через какое-то время поймала себя на блаженной мысли, что мне стало спокойно. Сад творил чудеса. Я не думала ни о чем, кроме своей работы, не переживала ни о чем, кроме чахлых молодых побегов и зараженной коры. Сейчас это ощущение казалось необычным. Стеклянный купол, залитый солнечным светом, сначала поблек, потом посерел. А сейчас бликовал перевернутыми отражениями сада. Птицы улеглись спать, и теперь остался лишь плеск фонтанов Спокойный, умиротворяющий. Я залезла в самую гущу кустов форсийских роз, тех самых, нестерпимо-алых и формировала варварски обрезанную крону. Цветы для отвратительных имперских развлечений срезались, как попало. Лишь выбиралась нужная длина стебля, а на сам куст внимания не обращали. Со временем цветов становилось мало, и их бутоны оставляли желать лучшего. Пусть эти цветы выращивают для ужасных целей, но чем виноваты сами цветы? |