Книга Год моего рабства, страница 44 – Лика Семенова

Радан остановился на дорожке, ведущей к эулении, согнулся, комкая на брюхе голубую мантию:

— Приглашаю высокородных господ полюбоваться поистине редчайшим зрелищем — цветением эулении круглолистой. Родиной этого удивительного растения…

Радану не дали договорить. Пий Мателлин брезгливо махнул рукой, приказывая заткнуться. Утомительные подробности господ не интересовали. Старик остановился в отдалении, даже не подошел к растению. Лишь вытянул шею и крутил головой, будто что-то или кого-то высматривал в оранжерее. Пару раз его черный взгляд мазнул по нам с Лирикой, но нам внимания уделили не больше, чем фалезии или плакучему брису. Мы и не хотели, чтобы нам уделяли внимание.

Госпожа Мателлин пару минут терлась у эулении, и я едва не выронила букет, увидев, как она подняла руку и ткнула пальцем в гроздь соцветия. Цветок шевельнулся, пошел переливчатой рябью. Успокоился. Она усмехнулась, ткнула снова и снова. А мне казалось, что это в меня тычут острой иголкой, заставляя вздрагивать. Если цветок испытает сильный стресс — он завянет. Именно поэтому цветущую эулению категорически нельзя транспортировать.

Я испытала настоящее облегчение, когда эта вандалка отошла. Радан, наконец, подал условленный сигнал, и мы направились вручать букеты. К счастью, эта парочка убиралась отсюда. Мы с Лирикой подошли к неприятной чете, низко поклонились и протянули цветы. Пий Мателлин принял из рук Лирики без разговоров, а его молодая супруга ставила меня в неловкое положение, не желая принимать подарок. Наконец, подцепила подношение двумя пальцами, скривилась:

— Это знаменитые дары оранжерей? — она уставилась на Радана.

Смотритель замялся, но тут же расплылся в улыбке и согнулся в три погибели:

— Да, моя госпожа. В этих букетах самые редкие цветы, которые мы вырастили.

Она какое-то время озадаченно крутила букет в пальцах, наконец, зашвырнула в кусты парибуса:

— Не впечатляет.

Радан позеленел. По его взгляду было видно, что он растерян.

— Госпожа, такой же точно букет получила сиятельная вдова Великого Сенатора Пиона. И ее сиятельство госпожа Дагнис… И обе они были чрезвычайно довольны.

Высокородная скривилась:

— Видно, у этих дам непритязательный вкус. — Она посмотрела на эулению, вытянула руку, указывая пальцем: — Срежьте для меня это.

Радан осунулся еще больше. С вопросом и надеждой взглянул на Пия Мателлина:

— Это невозможно, ваша светлость. Этот цветок — достояние наших оранжерей.

Пий вновь шарил взглядом где-то в глубине зала, не обращая внимания на смотрителя:

— Вырастет новый. Моя жена хочет этот цветок — так срежьте его.

Я с ужасом заметила, как Радан жестом попросил у одного из работников резак. Я бросилась в ноги этой стерве:

— Госпожа, умоляю, выберите другой цветок. В наших оранжереях много самых прекрасных и редких цветов. Этот — цветет раз в несколько лет, вы загубите его.

Она посмотрела на меня так, будто плюнула:

— Я хочу этот. Не нужно другого.

Радан снова вопросительно уставился на Мателлина.

— Режьте, черт возьми, и мы уходим! И найдите уже моего сына!

Я отчетливо видела, как смотритель занес руку с резаком. До сих пор не понимаю, что нашло на меня. Я бросилась на Радана, вцепилась в его руку, повисла. Умоляла не резать, обещала выкосить для этой бессердечной женщины всю оранжерею, лишь бы она отвязалась. Радан злился, пытался оттолкнуть меня. Наши ноги оскальзывались на влажном грунте. Я не оставляла отчаянных попыток, кричала, хватала главного смотрителя за руки. Наконец, он оттолкнул меня так сильно, что я с размаху налетела на высокородную стерву. Прямо в огромный упругий живот. Та охнула, пошатнулась, придерживаемая рабынями, но тут же приподняла подол и отпихнула меня ногой с такой силой и ненавистью, что я упала. Стерва сделала шаг и пнула снова. Еще и еще. Будто я была юрким насекомым, которое она пыталась раздавить башмаком. Раздавить, во что бы то ни стало. А я ужаснулась от выражения ее лица, и слова извинений просто застряли в горле. Радан изловчился и все же срезал гроздь. Я была в таком ужасе от всего произошедшего, что так и осталась сидеть в грязи.