Книга Год моего рабства, страница 18 – Лика Семенова

— Что в тебе такого особенного, что Элар так заартачился?

Я молчала. Что я могла ответить? Лишь смотрела, как на источник опасности, не в силах опустить глаза. Казалось, ослаблю внимание — и тут же погибну.

Он какое-то время молчал, приблизился вплотную и смял темными пальцами мой подбородок. До ломоты.

— Отвечай.

Я сглотнула, упираясь руками в его грудь:

— Я не знаю. Ничего.

— Не знаешь… — он шумно выдохнул, внезапно отстранился, и я испытала настоящее облегчение. — Я видел, как ты торговалась с Колотом. Это было смело. Выходит, ты смелая?

Я снова молчала, и это злило его.

— Отвечай, когда тебе приказывают. Так ты смелая?

— Нет.

Он какое-то время смотрел на меня. Молчал. Невыносимая пытка. Наконец, снова приблизился, и внутри все оборвалось.

— Ты лжешь мне, женщина.

Женщина… Это слово будто подцепило что-то внутри, крюком, и тянуло. Мне всегда казалось, что оно не для меня. Девчонка, дочь, сестра… Просто Мирая… Оно представлялось слишком значимым для незначимой меня, слишком настоящим. Но в устах этого человека звучало как приговор. Аж мороз прокатил по спине.

Кондор коснулся лямки моей серой сорочки, подсунул палец и водил под ней вперед-назад, легко щекоча кожу. Я понимала, что лямка вот-вот слетит. Будет полным разрушением воспринимать как должное каждый случай, когда меня раздевают все, кому не лень. Казалось, и не было этой временной передышки. Но прикосновения лигура отравляли. Я хорошо помнила то, что он сказал тогда, прежде чем уйти. Надеюсь, он лгал. Предпочла бы, чтобы это чудовище провалилось. Я видела кровожадного хищника, который играет со своей жертвой. Что будет, когда ему надоест? Или когда он потеряет терпение?

Он шумно вдохнул прямо у моего виска:

— Мне нравится, как ты пахнешь. Рабыни пахнут иначе. Спесь имеет особый пьянящий запах, острый, как специя. Это в крови, и она бурлит. Ты знаешь об этом?

Я чувствовала, что покрываюсь испариной. Меня ежесекундно бросало то в жар, то в холод.

— Смелая, спесивая, красивая, почти нетронутая. Сколько достоинств на одну маленькую рабыню. Это обещает много приятных минут. Или часов… На сколько тебя хватит.

Меня лихорадило. Он убрал палец из-под лямки и коснулся через ткань моей спины. Я дернулась. Лигур возвышался надо мной, как черная тень, и я особо остро ощущала себя маленькой, слабой, беспомощной. Кто я здесь? Песчинка.

Он тронул грудь, и я не выдержала, толкнула со всей силы, на какую была способна. Со всей злостью, со всем отчаянием. В глазах Кондора отразилось недоумение, которое тут же сменилось азартом. Он улыбнулся, и тонкое темное лицо стало омерзительно желчным, отталкивающим. Он перехватил мои запястья одной рукой и прижал к двери над головой, обездвиживая.

— Очень хорошо… Я рад, что Элар настоял на своем. Сиюминутное желание едва все не испортило. Я бы жалел. Но я против седонина. Всегда был против. Он уничтожает весь смысл. — Кондор коснулся моей щеки: — В покорности есть своя прелесть, Мирая. В истинной покорности. Настоящей. Но познать ее может только тот, кто покорился всем своим естеством. Урожденным рабам этого не дано. Они неинтересны.

Хотелось заткнуть уши, не слушать эти отвратительные слова. Они были так созвучны тому, что совсем недавно говорила Финея, что меня почти парализовало от ужаса. И сейчас я даже радовалась, что заказчик — кто-то другой. У лигура нет на меня прав. Он едва ли осмелится на что-то большее.