Книга Год моего рабства, страница 118 – Лика Семенова

Прохладная жидкость уже касалась моих губ, в нос ударял сладкий звенящий аромат, который будто пробирался в мозг. Я почти утратила связь с реальностью, словно болталась в холодной черной пустоте под нестерпимый галоп собственного сердца. Медлила, сама не понимая, способна ли решиться.

Лигур прижал бокал, и стеклянный ободок с болью врезался в десны:

— Я так и знал. Выходит, яд все же страшнее господина, — его рука легла мне на затылок, не позволяя отстраниться. — А твоя спесь не имеет никакой цены. Дешевая пустышка. Я переплатил за тебя, это досадно. — Его пальцы скользнули по спине и уже наглаживали ягодицы через тонкую ткань. — Ты стерпишь. Все стерпишь, взамен на свою никчемную жизнь, за которую теперь цепляешься. Вы все ломаетесь. Порой, досадно быстро.

Он провоцировал, но теперь это не имело никакого значения. Я сама схватилась за бокал и жадно выпила содержимое. Захлебываясь, не чувствуя вкуса. Отравленное вино текло по подбородку, пачкало платье сиреневыми разводами.

Когда я отняла бокал, не понимала толком, что чувствовала. Удивительно, но облегчение. Невероятное, невозможное облегчение, которого не испытывала никогда прежде. Будто мир перевернулся. Дело сделано, и теперь все закончится. Навсегда… Я выпила столько, что теперь не сомневалась в исходе.

И лигур померк… Словно уменьшился, посветлел, стал бледной тенью самого себя. Теперь это чудовище уже ничего не может сделать. Все это уже было не важно. Теперь я открыто смотрела в его лицо. Удивленное, закаменевшее. Готова была поклясться, что в травянистых глазах застыло немое восхищение, перемешанное с удивлением. Да, Кондор не ожидал. Да я и сама не ожидала… Значило ли это, что я оказалась смелой?

Самым сложным и невыносимым было то крошечное мгновение перед принятием решения. Доля секунды. Тягучая, мучительная, плотная, способная вместить всю мою жизнь, каждый день, каждый час. Но сейчас я не сожалела. Я бы не хотела приумножать свою жизнь часами, проведенными в этом аду. И если прежде мелькала хоть какая-то надежда, теперь я ее лишилась безвозвратно. Лигур уничтожит меня. Это лишь вопрос времени. Я не хотела становиться второй Пальмирой. И не стану. Пусть даже такой ценой.

Я все сделала правильно. Правильно. И если бы промедлила — больше уже не смогла бы, не решилась.

Я неспешно поставила пустой бокал на парящий столик, без разрешения развернулась и отошла к тонкой ребристой колонне. Прислонилась, найдя в ней опору, и опустилась на толстый аассинский ковер. Я еще не чувствовала, запустились ли в моем организме фатальные процессы. Какими они будут? Я вдруг остро поняла, как мало успела узнать. Обо всем. О любимой работе, о жизни… о любви. Как мало успела почувствовать… Но больше всего сожалела о том, что не могу в последний раз увидеть маму.

Кондор все так же молча смотрел на меня, и я ликовала под этим взглядом, как безумец. Ничтожная рабыня переиграла его! Но вдруг охватила паника: что если он немедленно вызовет медиков? И меня откачают? Но я видела, как лигур подошел к широкому мягкому дивану прямо напротив и расселся, закинув ногу на ногу. И просто смотрел, поджав темные узкие губы.

Он станет смотреть, как я умираю.

Я прислонилась виском к колонне. Холодный камень будто остужал воспаленный разум. Я надеялась, что моя смерть будет достойной. Хотя бы сносной. Не хочу корчиться перед этим чудовищем в судорогах, кричать. Листья эулении обещали сон и беспамятство. Значит, все будет тихо и спокойно. Просто сон. Глубокий, без сновидений.