Книга Потерянный для любви, страница 239 – Мэри Элизабет Брэддон

Похвалы в адрес его последней маленькой картины было достаточно, чтобы разжечь амбиции и в более вялой душе, чем у Уолтера Лейборна. Этого скромного признания его гения оказалось достаточно, чтобы побудить его к деятельности. Любовь к искусству никогда не позволяла ему выпускать карандаш из рук, и последние три года он безотчетно совершенствовался, но вкус чистого успеха снова вдохнул в него серьезный настрой. А еще он немного успокоился после встречи с Флорой, ибо осознание, как подло он поступил с дочерью Марка Чамни, было единственной каплей горечи в его медовой чаше. Естественное отвращение ко всем умственным усилиям, сибаритское уклонение от любых неприятных дел удерживали его от любой попытки объясниться после того, как он воскрес из мертвых к жизненным реалиям и обязательствам. Флора была замужем и счастлива, думал он. Какое ей дело, жив он или мертв? А что касается доктора Олливанта, у которого могли остаться некоторые угрызения совести из-за той схватки на Девонском утесе, то ему надлежало немного пострадать за вспышку злой страсти, тем более что он предмет своих желаний в лице Флоры Чамни. Так время шло, а Уолтер Лейборн никак себя не проявлял, и лишь столкнувшись лицом к лицу с последствиями своего поведения в разговоре с Флорой, когда он увидел ее бездыханной у своих ног и услышал, как она из-за него страдала, он осознал масштаб греха сокрытия, в котором был повинен. Он бы многое отдал, чтобы искупить свою вину, но Флора распрощалась с ним таким тоном, который исключал всякую надежду на дальнейшую дружбу. И потом, они с доктором Олливантом никогда не ладили, между ними всегда была немая вражда, скрытая ревность.

— «Laß das Vergangne vergangen sein!» –  «Что было, поросло быльем»^[174], –  сказал со вздохом мистер Лейборн.

Художник с женой прибыли в Лондон через несколько дней после переезда с Войси-стрит, и в то время как Уолтер ужинал с приятелями в художественном клубе, Лу поехала в Камберуэлл и провела вечер с Джаредом и миссис Гернер в их новом жилище, которое пока обладало всем очарованием новизны, так что и сами его недостатки превозносились как красоты. Даже Луиза была довольна странным маленьким домиком на берегу канала. Он был приятно уединенным и в целом представлял собой отрадную перемену по сравнению с густонаселеностью Войси-стрит, где летними вечерами обитатели, казалось, жили по большей части на порогах своих домов; женщины собирались группками и сплетничали с лицами такими важными, словно вершили судьбы наций; дети сидели на корточках на пологих ступеньках или роились на скребках для чистки обуви. А в этом укромном садике царила уединенность домашнего очага, в старомодном коттедже с окнами на лужайку чувствовались скромные стремления к прекрасному –  в виде пары декоративных фронтонов и причудливого колпака дымохода.

Странно чувствовала себя Лу, торжественно восседая в маленькой гостиной, попивая чай и позволяя восхищенным родственникам собой любоваться –  словно принцесса принимает почести от подданных. Миссис Гернер созерцала внучку с почти религиозным восторгом, трогала край ее платья, размышляла о стоимости материала за ярд, рассуждала о красоте мальтийского кружева, которое Лу носила с королевской небрежностью.

— И, надо полагать, горничная забирает все твои поношенные платья, –  со вздохом заметила старушка, –  а потом за бесценок сбывает эти кружева галантерейщикам?