Книга Потерянный для любви, страница 238 – Мэри Элизабет Брэддон

— Я знаю, чего ты способен достичь, Уолтер, тебе только нужно настроиться на серьезную работу, –  говорила она ему иногда с горделивой убежденностью, –  и я с нетерпением жду того дня, когда ты наконец займешься своей карьерой.

— Любовь моя, давай в полной мере насладимся нашим медовым месяцем! –  весело отвечал молодой муж.

Однако медовый месяц затянулся на три года самой яркой и легкой, самой нетривиальной жизни, которая только возможна для счастливых влюбленных. И Луиза заявила мужу, что пора браться за работу. Не то чтобы он совсем бесцельно проводил эти солнечные ленивые деньки в прекрасных чужих краях. Его этюдами и набросками можно бы загрузить целый «Пикфорд»^[170]. Он выставлял жанровые картины тут и там: в Брюсселе, где молодого англичанина похвалил сам Маду^[171], в Милане и Париже, где критики тоже по большей части благосклонно отнеслись к безымянному незнакомцу. Картины были самыми простыми по композиции, но демонстрировали потенциал. Лу читает письмо в залитом солнцем саду; Лу играет с ребенком у камина; Лу мечтательно смотрит на залитые луной волны;  всегда Лу, самая терпеливая и преданная модель, не знавшая усталости.

До чего безмятежными были эти три года супружеской жизни для самого кумира! Удивительно, как не скоро живой идол устает от воскурения фимиама или отправления обрядов. Уолтер принимал обожание жены с очаровательной невозмутимостью, грелся в ее восхищенных улыбках, верил, что и вправду обладает некой скрытой долей величия, –  иначе такая умная женщина не была бы о нем столь высокого мнения. Ни на один миг, ни одной мимолетной, как летняя молния, мыслью не сожалел он о своем неравном браке. Лу идеально ему подходила, занимала его, возбуждала интерес, поражала развитием все более расширяющегося кругозора. Он чувствовал себя Пигмалионом, ожившая статуя которого оказалась умной женщиной, а не пустышкой. В своем дремотном безделье он удивлялся одаренности Лу и говорил себе: «Здесь есть моя заслуга. Если бы не полюбила меня, эта несравненная жемчужина, возможно, до сих пор носила бы пиво и мела полы на Войси-стрит». Он не испытывал вздорного стыда, вспоминая, что когда-то она была обречена на поденщину. Он гордился ее вызволением и своей интуицией, благодаря которой смог разглядеть бриллиант в навозной куче.

Однажды, когда Лу нежно упрекала его за его нерегулярную работу и равнодушие к славе, он обнял ее, привлек к зеркалу и сказал:

— Взгляни-ка туда, Лу: вот единственная картина, которой я горжусь. Как бы усердно я ни работал, мне ее не превзойти.

Невозможно было быть счастливее, чем эти двое, ибо они испытывали изысканное наслаждение, оглядываясь на те дни, когда будущее, теперь такое прекрасное, было мрачным и неопределенным. По крайней мере один из них чувствовал себя пленником, сбежавшим из тюрьмы, и даже душой, освобожденной от плоти и перенесенной в более эфемерный мир, чем обычная земля.

— Иногда мне кажется, что моя жизнь с тобой –  это один длинный восхитительный сон, –  говорила Лу мужу. –  Слишком уж она яркая и удивительная.

И вот, прочесав Шотландию и изучив Ирландию от Дороги гигантов^[172] до утесов Мохер^[173], мистер и миссис Лейборн вернулись в Лондон, и между ними состоялся серьезный разговор о том, что пора начать размеренную, трудолюбивую жизнь в одном из тех красивых домов в районе южного Кенсингтона, где любят собираться художники, ибо Лу убедила мужа, что ему пора заняться карьерой.