Книга Потерянный для любви, страница 226 – Мэри Элизабет Брэддон

Успокоив себя этим рассуждением, мистер Гернер почувствовал, что готов повернуться спиной к спортивной публике и рингу. Он утешился тем, что счел себя выше такого образа жизни и приписал свои неудачи высшему гению. Да и приятели по ипподрому в последнее время вели себя с ним не слишком красиво. Даже мистер Джобери, этот кротчайший из мясников, забылся настолько, что позволил себе оскорбительный намек относительно неуплаты кроны, одолженной на хэмптонском ипподроме –  ничтожной суммы, упоминанием о которой не унизил бы себя ни один джентльмен. Пополнив кошелек благодаря щедрому подарку Луизы, Джаред придумал самый колкий способ вернуть пустяковую ссуду, высокомерно игнорируя множество предыдущих, которые раздули бы крону до пяти фунтов. В один прекрасный день он зашел к мистеру Джобери во время семейного обеда и всучил пять шиллингов и горсть полупенсовиков, аккуратно завернутые в бумагу и тактично запечатанные, маленькой служанке, которая открыла дверь, попросив ее достаточно громко, чтобы его услышали в гостиной, сообщить хозяину, что сим возвращает долг, который так беспокоил оного, включая основную сумму и проценты на сегодняшний день, и будет признателен получить расписку прописью, когда мистеру Джобери будет удобно.

Это сообщение, изложенное Джаредом в самой надменной манере, означало вечный разрыв между Джобери и Гернером. Три дня спустя мистер Гернер получил послание, написанное корявым, но, несомненно, женским почерком, начинавшееся с поклонов мистера Джобери от первого лица и строчной «д» в имени, с просьбой вернуть те, другие деньги, которые мистер Гернер задолжал бывшему другу. Но Джаред благоразумно избегал всякого упоминания о получении этого довольно хулительного сочинения.

Распрощавшись таким образом с закадычным приятелем, Джаред почувствовал себя на пути в Храм Добродетели. Вид дочери глубоко его тронул. Ее изящество и утонченность пробудили в нем новое отвращение к собственной грязной жизни; ее привязанность, неизменная и непоколебимая, затронула некую тонкую струну в его натуре. Он с раскаянием вспомнил, как мало делал в жизни для возделывания столь яркого цветка; как бедное дитя выросло, словно Золушка, среди грязи и пепла, даже без феи-крестной, и как мало у него было прав на любовь, что она так щедро ему дарила.

— Тебе, наверное, пришлось улизнуть ко мне тайком, моя девочка, –  сказал он дочери в тот вечер на Войси-стрит.

— Нет, отец, у меня никогда не было секретов от Уолтера, –  мягко ответила она. –  Мы прибыли в Лондон только сегодня днем, в четыре часа. На пару дней остановились на Чаринг-Кросс, прежде чем отправиться в осеннее путешествие; сразу после обеда я взяла кеб и приехала сюда к вам. Бабушка была так рада меня видеть! Словно в старые добрые времена –  только без всяких придирок, –  с улыбкой добавила Лу.

— Уверен, однако, твоему мужу не понравилось, что ты поехала к нам, –  угрюмо сказал Джаред.

— Честно говоря, он предпочел бы, чтобы я держалась от тебя подальше. Он так до конца и не простил тебе, что ты прятал его, пока он болел. Он думает, что твой поступок тогда выставил его в жалком свете перед этой бедной молодой леди, мисс Чамни.

— Ну что ты за дурочка, Лу! –  воскликнул ее отец со смешанным чувством досады и презрения. –  Ты разве не понимаешь, что он женился бы на этой «бедной молодой леди», если бы не мой coup d’etat?^[162] Не сумей я заставить доктора Олливанта поверить, что с ним покончено, Лейборна отвезли бы в дом мистера Чамни, и молодая леди нянчила, и опекала бы его, и плакала над ним, а после выздоровления он, разумеется, женился бы на ней из чувства долга, и с тех пор был бы несчастен, поскольку любой, у кого есть глаза, скажет, что ты единственная женщина, которая ему когда-либо нравилась. Не было еще такой неблагодарной упрямицы, как ты, Лу, которая смотрела бы на все в неправильном свете! Если бы я не ухватился за шанс, который подбросило мне Провидение, не стать бы тебе женой Уолтера Лейборна!