Книга Потерянный для любви, страница 156 – Мэри Элизабет Брэддон

Мысли о доме и размышления о его судьбе иногда преследовали ее среди ночи. Звучит ли сейчас музыка в этих комнатах? –  гадала Флора. Юные голоса и счастливый смех –  как прошлой зимой, всего год назад, когда они проводили веселые декабрьские вечера вместе с Уолтером? Ей казалось, что она что-то слышит, будто далекую музыку, отголоски смеха, доносящиеся из покинутого жилища.

«Увижу ли я призрак папы, если отправлюсь туда в сумерках? Если бы я так думала, я бы пошла, не испугалась этой тени. Дорогой отец, как бы я хотела увидеть твой благословенный дух и знать, что ты счастлив, но жалеешь меня и с нетерпением ждешь дня нашей встречи!»

К счастью, вера была ей опорой. Она не сомневалась в том блаженном дне, когда они с отцом встретятся, воистину во плоти, как учил ее апостольский Символ веры, вновь переплетут руки и будут жить вместе в более святом и прекрасном мире, чем этот. Она не сомневалась, но оплакивала свою юность и долгое пустое будущее, утомительный земной путь, который предстоит пройти, прежде чем золотые врата неведомых небес откроются и примут ее.

Наконец она решилась задать доктору Олливанту вопрос, ставший причиной стольких ее раздумий.

— Дом на Фицрой-сквер, наверное, кому-то сдан, –  спросила она неуверенно, –  а старая мебель, выбранная папой, распродана?

— Нет, Флора, все на месте. Я бы не стал ничего делать без вашего разрешения. Все осталось, как было при вас. Когда вы поправитесь настолько, чтобы думать о таких вещах, то сами решите, что с этим делать.

Это тронуло ее больше, чем вся его прежняя доброта.

— Так мило с вашей стороны! Благодарю вас за это от всего сердца! Я увижу комнаты в точности такими, какими они были, когда мы жили там с папой… Думаю, мне бы хотелось вернуться на Фицрой-сквер и остаться там жить, когда я совсем поправлюсь, –  добавила она после паузы.

— Что, Флора? Жить одной в этом большом доме, который даже при вашем дорогом отце казался казармой?

— Мне совсем не будет там одиноко, –  мечтательно ответила она. –  Я буду представлять, что папа рядом.

— Милая моя, это путь к безумию, –  искренне сказал доктор. –  Мы не можем жить бок о бок с призраками наших мертвецов. Жизнь предназначена для живых –  занятых, полных надежд.

— Мне не на что больше надеяться.

— Флора, вы хоть немного представляете, какую боль причиняете мне такими словами? Не думаю, что заслуживаю этого.

— Хотите сказать, что я должна быть вам благодарна? –  сказала она, задумчиво глядя на него большими пустыми глазами. –  За то, что вы так заботились обо мне, пока я болела, вернули меня к жизни, в которой нет для меня и проблеска радости, никакой надежды. Полагаю, без вашей заботы я могла бы умереть?

— Да, вряд ли нечто меньшее могло бы вас спасти.

— И мне следует вас за это благодарить? Бог хотел, чтобы я умерла, возможно, хотел забрать меня к моему дорогому отцу, а вы встали между ним и его состраданием.

— Нет, Флора, если бы Бог хотел, чтобы вы умерли, то не пробудил бы в моем сердце эту любовь –  настолько сильную, чтобы спасти вас, когда наука была готова сдаться.

В ответ она лишь вздохнула. Сейчас девушка слушала его признания с почти оцепенелым равнодушием. Какая разница, кто ее любит или ненавидит? Единственная любовь, которую она когда-либо пыталась завоевать, была для нее потеряна.