Книга Потерянный для любви, страница 123 – Мэри Элизабет Брэддон

— Я бы предпочел, чтобы ты больше не упоминала об этом. Ты отказалась выйти за меня, поэтому, прошу, хватит об этом.

— Я хочу, чтобы ты был счастлив, –  сказала она печально, нежно, заглядывая ему в лицо серьезными глазами, словно пытаясь прочесть его тайные мысли. –  Слышишь? Мисс Как-ее-там идет. Ты будешь мне писать?

— Да, Лу, каждую неделю.

«Каждую» –  и ни одного письма за целый долгий месяц. Бедный непостоянный Уолтер засел было в Бранскомбе, но потерпел неудачу. Писать Лу было слишком трудной задачей, ведь рассказывать ей о своих делах означало говорить о Флоре. Он чувствовал, что в этом обещанном послании будет некое предательство по отношению к ним обоим, поэтому решил подождать до возвращения в Лондон; тогда он навестит бедняжку Лу и узнает, как ей живется на новом месте.

«Конечно, не стоит ездить к ней часто, –  рассуждал он, –  но хотя бы разок –  взглянуть, счастлива ли она, –  против этого никто не станет возражать».

Затем наступил тот летний вечер в саду с «Эпипсихидионом», и нежная радость Флоры, когда он вручил ей свое ветреное сердце. После этого он не мог думать о Лу без боли –  и все же думал, мучая себя самого, вспоминая ее слезы, отчаянный взгляд при прощании.

«Бедное дитя, она не знала, что мы больше не увидимся, –  подумал он. –  Но она отвергла мое предложение. У меня нет причин жалеть ее. Возможно, мне жаль себя».

На прощание, уже под зорким взором мисс Томпион, Уолтер вложил в руку Луизы скомканный конверт. В муках расставания девушка совсем об этом забыла. Она отправилась прямиком в длинную белую мрачную спальню, которую ей показали, к чистой маленькой кровати, где ей предстояло спать (на стене висела аккуратная картонная табличка с ее именем). Лу рухнула у этой узкой кушетки и, зарывшись лицом в покрывало, и плакала столько, сколько лились ее слезы, пока громкий пронзительный звон чайного колокольчика не разнесся по всему дому. Тогда несчастная девица встала, умылась и пригладила спутанные волосы, но не смогла стереть следы своих слез. Ее веки были опухшими и красными, щеки –  белыми, как лист почтовой бумаги. Она выглядела жалким созданием перед пятьюдесятью парами незнакомых глаз.

Уже выходя из комнаты, она заметила на полу возле кровати скомканный клочок и побежала его поднимать. Уолтер дал его ей. Там могли быть слова утешения.

Увы, нет. Конверт был подписан: «На карманные расходы». Внутри не было ничего, кроме двадцатифунтовой купюры.

Она посмотрела на деньги так, словно это была самая презренная вещь на свете, хотя никогда раньше не держала в руках банкноту в двадцать фунтов.

«Какая щедрость! –  подумала она. –  Но мне не нужны его деньги. Я бы предпочла несколько строк утешения».

В какой-то момент Терлоу-хаус стал почти невыносим для одинокого дитя чуждой условностям Войси-стрит. Ни одна звезда надежды не сияла над этой бесплодной пустыней монотонной рутины. Простейшие уроки младшего четвертого –  медленный и плавный процесс, который мисс Томпион называла закладыванием фундамента, –  не давали пищу для ума, достаточно острого, чтобы справиться с трудностями серьезного обучения, готового взбираться на крутую гору знаний легкими и стремительными прыжками, от выступа к выступу, а не ползти по туманной тропке за мисс Сторк со скоростью улитки, чье продвижение затрудняли маленькие тупицы в передничках.