Книга Нью-Йорк. Карта любви, страница 74 – Ками Блю

Быстро обрести самообладание – сложная задача, когда перед тобой шествует Грейс с ее сногсшибательной кормой. Входим в выставочный зал.

— Это еще что? – Она оборачивается ко мне с вытаращенными глазами. – Ты не говорил…

— Что тема выставки – эротика? – заканчиваю я ее фразу. – Предпочел не возбуждать тебя заранее. Поблагодари меня, Митчелл.

На выставку отобрали произведения современного и не очень искусства, имеющие один общий знаменатель – эротику. Грейс реагирует на это обычным для нее раздраженным фырканьем и, тихонько ругаясь под нос, обходит экспозицию.

— Здравствуйте, – приветствует нас женщина лет сорока в маленьком черном платье. – Добро пожаловать на «Эрос и искусство». Вы сотрудники «Розовых книг», верно? Я Селин, одна из кураторов мероприятия.

Пожимаю ее руку с выкрашенными белым лаком ногтями, мы с Грейс по очереди представляемся.

— Вот рекомендуемый маршрут просмотра с подробными объяснениями. – Селин протягивает два буклета. – Если желаете, чтобы произведения искусства вам прокомментировали, могу позвать кого-нибудь из сотрудников.

— Не стоит, – поспешно отказываюсь я. – Будет лучше, если мы посмотрим как обычные посетители.

Грейс переминается с ноги на ногу, поджимает губы и досадливо ухмыляется.

— Прекрасная идея! Желаю вам получить удовольствие. Там, дальше, вы найдете шведский стол и открытый бар – все на тему афродизиаков. – Она пристально, с интересом смотрит на меня, потом улыбается Митчелл. – Если бы у меня был такой сопровождающий, как мистер Говард, удовольствия было бы еще больше.

Отвечаю на комплимент улыбкой и иду вслед за девицей, крайне недовольной тем, что́ находится здесь со мной. Движемся вдоль правой стены зала. Люди есть, но не много: сегодня на вернисаж приглашены только культурные сливки города.

— Умерь энтузиазм, – подкалываю я Грейс, видя, как она с кислой миной раскрывает буклет.

Шелест голосов перекрывается музыкой: в центре зала пианист наигрывает блюз, обостряя интимность обстановки. Приглушенный теплый свет и красные софиты дополнительно подогревают атмосферу.

— Майолика Франческо Урбини, – читает Грейс, когда мы подходим к небольшой декоративной тарелке в обрамлении белого холста, потом поднимает глаза. – Но это же… – Она ойкает, а я изо всех сил стараюсь не рассмеяться, хотя это сложно, при виде ее потрясенной физиономии.

— Много-много маленьких пенисов, – подсказываю я.

Изображенное в профиль лицо составлено из подогнанных друг к другу золотисто-желтых фаллосов.

— Анатомически реалистично, учитывая шестнадцатый век, – замечаю я.

— Откуда знаешь? – хмуро косится она. – Ты же еще не открывал буклет.

— Я бывал в Европе, я же говорил. В том числе в Италии. Это, – я показываю на блюдо, – эпоха Возрождения.

Митчелл не утруждается напоминанием, какой я зануда, однако выражение ее лица говорит само за себя. Переходим к следующему произведению.

— Давай разделимся, – предлагает она у картины другого итальянца, на сей раз семнадцатого века: «Шоколад» Алессандро Маньяско.

— Хочешь лишить меня своих очаровательных гримас? Нет, спасибо. Уверен, ты станешь гвоздем сегодняшней выставки.

— «В роскошном интерьере, имеющем мало общего с кельей, но куда больше – с бодуаром…» – читает она ровным голосом.

— С будуаром, – перебиваю я, поправляя. – Там «у». Это дамская гостиная.