Книга Нью-Йорк. Карта любви, страница 235 – Ками Блю

Глаза у него грустные. Как всегда, когда я уезжаю.

— Как думаешь, почему из меня ничего толком не вышло?

— Вышло. Ты превратилась в лучшую женщину на свете.

В горле запершило. Папа большой молчун, но, когда говорит, его слова – бальзам на душу.

— Что ты думаешь о Мэтью?

Он смотрит на меня, хмуря кустистые брови:

— Вы с ним молодцы, мать купилась на все сто.

Так и застываю с открытым ртом:

— Но откуда…

— Грейс, ты моя дочь и, наверное, похожа на меня больше других. Я знаю, когда ты что-то скрываешь.

Пожимаю плечами и краснею, будто мне вновь пятнадцать лет.

— Не говори ей, прошу тебя.

— Не бойся, не скажу. Только трагедий мне не хватало, – добродушно смеется он. – Честно говоря, меня волнует не то, что ты обманываешь окружающих. Меня волнует, что ты обманываешь себя.

Сердце дает сбой.

— О чем ты?

Отец пододвигается ко мне и берет за руку, куда более гладкую, чем его собственная:

— Грейс, я многого не знаю. Я не такой образованный, как твой профессор, и не такой умный, как ты, но не нужно много ума, чтобы распознать двух влюбленных.

Распознать двух влюбленных?

— Пап, с чего ты это…

Он машет на меня рукой:

— Согласен, согласен, юридических доказательств того, что Мэтью тебя любит, у меня нет. Но если бы пришлось делать ставки, я бы поставил все свои деньги на то, что он от тебя без ума. И мне достаточно было увидеть, как ты с ним танцуешь, смеешься или испепеляешь его этим своим взглядом, чтобы понять: вот мужчина, которого ты любишь. И любишь так, как никогда не любила этого говнюка Маркуса, оставшегося, благодаренье небесам, за дверью нашего дома. Я не хочу вмешиваться в твой выбор, я знаю, что ты умеешь за себя постоять, но довериться другому человеку, рискуя, что тебе вновь разобьют сердце, не означает быть слабым. Это означает иметь смелость быть счастливым.

Отцовские слова едва не сбивают меня с ног, словно он дал мне пощечину. Что же он такое видит, когда смотрит на нас? Вдруг он прав и я действительно люблю Мэтью?

Я люблю Говарда? Люблю человека, который изводил меня в университете, принес мне лекарства и тирамису, а потом остался, ожидая, когда у меня спадет жар? Не побоялся моей коварной сестры, танцевал со мной и прошлой ночью поделился своей болью? Я настолько разозлилась на его родителей, что, попадись они мне в тот момент, отколотила бы собственными руками. И почувствовала себя неловко оттого, что притащила его к своей шумной, но дружной родне, тогда как он в душе истекает кровью. Я обнимала его до рассвета, а утром показалось, что вставать с кровати неестественно и неправильно. Что мое место в его объятиях и только там.

По щекам потекли слезы, на губах появляется их соленый привкус.

— Знаю, ты боишься, Грейс. – Отец ласково утирает мне щеки. – Об одном прошу: не отвергай своих чувств.

Я наклоняю голову, прижимаюсь щекой к его ладони, но сказать ничего не успеваю. По лестнице тяжело сбегают, и к нам заглядывает Мэтт:

— Грейс, опоздаем на самолет!

Торопливо вытираю слезы. Мэтью стоит в недоумении, веселое выражение его лица мигом сменяется на озабоченное. Словно не видя отца, он подходит ко мне:

— Что случилось? Если ты не хочешь лететь, я могу попробовать сдать наши билеты и…

— Трудновато во время праздников, – весело замечает папа.