Книга Нью-Йорк. Карта любви, страница 233 – Ками Блю

— Когда я была маленькой и мне снились кошмары, меня так успокаивала мама. Я слушала ее сердце и вспоминала, что я в безопасности, все чудовища только снятся, она рядом и все будет хорошо.

Слепо доверяюсь и делаю так, как она говорит. Мы занимались сексом три раза, но более интимной близости, чем сейчас, у нас еще не было. Мы долго молчим, прежде чем ко мне возвращается дар речи. Паника рассеивается медленно, словно густой туман, размывающий очертания предметов и границу между прошлым и настоящим.

— Девятнадцать лет назад я еще жил с родителями…

Слова выходят сами, легко пробив барьер, мешавший во всем признаться этой новой, ласковой и сильной Грейс, к которой я так привязан.

— Но они не заслуживали этого названия. Оба пили и ширялись… Не знаю, зачем они меня родили и обрекли на вечное мучение. – Я всхлипываю, а Грейс внимательно слушает. – Отец, пьяный или под кайфом, лупил мать и меня, орал как буйнопомешанный… В школе я прятал синяки, но…

Голос срывается, и Грейс крепче прижимает меня к себе.

— Чтобы раздобыть дозу, они воровали, потом сами толкали наркоту, оба нигде толком не работали. Мы жили в Браунсвилле. Криминальный район, уличные банды кишмя кишат, нелегальные заработки там – основа выживания. Однажды отец вернулся домой ночью и объявил, что должен залечь на дно. Мол, лажанулся, и теперь его ищут копы. Мать начала кричать, чтобы он не бросал ее одну с ребенком. Такая вот любовь, как постыдная, дурная болезнь. Короче, жуть. Отец принялся ее бить…

— За что его искала полиция?

— Был канун Рождества. Они с подельником из местных ограбили супермаркет и смертельно ранили охранника. Он все повторял, что пора сматываться и что пускай мать отдаст ему деньги, которые припрятала. Он думал, что она прячет часть денег, чтобы покупать себе дозы. Я сидел в детской, недавно пробило три. Внезапно я понял, что больше так не могу. Вышел из комнаты и…

— Не надо, не надо. – Грейс судорожно прижимает меня к себе.

Знаю, что не обязан, однако мне это нужно. Необходимо с кем-то наконец поделиться. Рассказ, болезненный, но дающий облегчение, льется из меня, как прорвавшийся гной.

— Я пошел на кухню, взял нож. Мне хотелось, чтобы все прекратилось, чтобы они перестали орать. Я вбежал в комнату и ударил его ножом. Отец стоял ко мне спиной и не сразу понял, что произошло.

— Ты его убил?

В голосе Грейс нет ни осуждения, ни разочарования, скорее, уважение и безмерная боль от того, что́ я испытал и продолжаю испытывать.

— Куда там! Чуть поцарапал. Сам не понимал, что делаю, и рука подвела. Другое дело – отец. Он-то прекрасно все понял – выхватил у меня нож и ударил в бок.

Рука Грейс решительно пробирается под пижаму и нащупывает шрам.

— Потом помню только машину «скорой помощи» и свет в операционной… Когда я очнулся, рядом были бабушка с дедушкой. Отца арестовали.

— Вот же сволочь! – вырывается у нее.

— С тех пор я всегда просыпаюсь в этот час. Много лет психотерапии не помогли. Травма слишком глубока, словно что-то во мне самом не желает меня простить.

— За что простить, Мэтт? – Грейс берет мое лицо в ладони и заглядывает в глаза. – Вина на нем одном, ты же был ребенком!

— Я пытался его убить, Грейс. А значит… Чем я от него отличаюсь?

Впервые решаюсь задать этот вопрос вслух.