Книга Нью-Йорк. Карта любви, страница 187 – Ками Блю

Несколько секунд на линии только шипение, потом Брэндон хрипит:

— За двадцать лет в тюрьме многое успеваешь переосмыслить, Мэтт. Я поломал ей жизнь, и сейчас мне хочется, чтобы она не осталась подыхать в одиночестве. Ты единственный, кто может ей помочь. Как бы то ни было, Ив твоя мать, – повторяет он.

В глазах у меня всплывает ее лицо. Мать.

— А была она ею, когда дедушка умирал от рака и рядом оставались только мы с бабушкой? Наблюдали, как он медленно угасает, помогали чем могли, провожали на химиотерапию, а затем и на паллиативную? – кричу я, изливая злость. – А когда твоя собственная мать заболела Альцгеймером и я один оставался с ней, где, нахрен, была Ив? Или она была матерью, когда возвращалась домой после многомесячного отсутствия лишь для того, чтобы выклянчить деньги на бухло и наркоту, а то и украсть последнее у твоих родителей? И вновь исчезнуть на годы из моей говенной жизни.

Каждое слово – гвоздь в гноящуюся рану.

— Школьный выпускной, первая лекция в университете, вручение диплома, всякий раз, когда я болел, когда получал плохую оценку, радовался чему-нибудь или огорчался, когда познакомился со Скоттом, впервые снял дом, праздновал успех или переживал поражение, всегда со мной были бабушка и дедушка. Они мои настоящие родители. А вы оба – черная дыра, которая пыталась меня засосать и от которой следует держаться подальше.

Приглушенный голос произносит:

— Время вышло. Я должен отвести вас в камеру, Брэндон.

— Я тебя никогда не хотел, Мэтт, это она хотела. Дралась со мной, лишь бы ты появился на свет. Если потом Ив сорвалась, не стоит ее винить, вина на мне.

Звонок обрывается. Семь минут тридцать три секунды – значится на экране. Время вышло, постаревший голос моего отца уступил место тишине. Мои родители – яма, которую все эти годы я обходил десятой дорогой. И вот эта яма сама пришла за мной. Хватило семи минут и тридцати трех секунд – и нет ни бабушки, ни дедушки, чтобы меня защитить.

МЭТЬЮ

Двадцать пять дней до дедлайна

Ночью я так и не засыпаю: слова Брэндона жерновами перекатываются в голове. Продолжаю убеждать себя, что ничего не должен Ив, и словно наяву слышу голос дедушки. Голос, утешающий меня, успокаивающий после ночных кошмаров, убеждающий, что я не чудовище и не ошибка природы. Как я рыдал в его объятиях всякий раз, когда моя детская жизнь летела ко всем чертям.

«Что бы ты посоветовал, дедушка?» – мысленно спрашиваю у темноты. Однако его больше нет, решение должен принять я сам.

Ив не была им дочерью, но дедушка до последнего пытался ее спасти. Он отказался от этих попыток, запретив ей возвращаться, только ради моего блага. Всякий раз, когда после многомесячного отсутствия она объявлялась в нашем доме с очередным приятелем, таким же наркоманом и алкоголиком, дедушка давал ей приют и очередной шанс. Она рыдала, просила прощения, помощи, клялась, что «покончила со всей этой дрянью», хочет остепениться и воспитывать «своего малыша». Все это было ложью. Ив хватало на несколько дней, максимум на пару месяцев, потом она срывалась, и все начиналось сызнова.

«Это она тебя хотела». Неужели это правда? А даже если и так, что это меняет? Ив не сумела подарить мне и малую толику любви, побыть мамой хотя бы день. Я же ради нее чуть не погубил свою жизнь. Запятнал душу чувством вины, которую никогда не искуплю. Она мучит меня по ночам вот уже девятнадцать долгих лет. Мои родители – мой крест. Что же мне делать? Разыскать Ив и попытаться ей помочь? Или сделать вид, будто ничего не было, и предоставить ее судьбе? Не знаю.