Книга Нью-Йорк. Карта любви, страница 134 – Ками Блю

— Я пришел потому, что хотел прийти, – прерываю я ее. – Пей быстрее и давай попробуем сбить температуру. Ты удивишься, но мне совершенно не нравится видеть, что ты растеряла весь свой сарказм.

МЭТЬЮ

К пяти вечера температура падает. Понимаю это, прикоснувшись ко лбу Грейс губами – всем известно, что губы куда лучший термометр, чем ладонь. По счастью, Грейс еще спит, свернувшись на диване, а мне было разрешено поработать над текстом путеводителя на ее «маке». Ну хоть жар спал, хотя куриный бульон отправился в унитаз через два часа после того, как она его съела.

Поправочка: не спит, а спала. Она открывает глаза и бормочет:

— Мэтью…

— Я здесь.

Присаживаюсь на край дивана. Диван узкий, и ее ступня в теплом, желтом в розовый горошек носке касается моего колена.

— Ты же говорил, что уже уходишь.

Говорил. Но, увидев, что ее опять тошнит, не захотел оставлять одну. Просто человеческое участие – я бы поступил так, будь она кем угодно.

— Решил воспользоваться ситуацией и повычеркивать сотню-другую твоих излюбленных прилагательных. Ты знаешь, что использовала слово «безбурный»?

— Оно означает «тихий», «находящийся в состоянии покоя», – надувается Грейс.

— Я-то в курсе, но наши потенциальные читательницы вряд ли догадаются.

Она пинает меня в бок пяткой в невероятном носке.

— Это предубеждение третьей степени, Говард. Не думала я, что ты такой нигилист.

Хватаю ее за ногу, пальцы скользят по голой щиколотке.

— Да у тебя же ноги ледяные! А нельзя включить отопление?

— С ума сошел? Я едва оплачиваю счет даже при минимальном потреблении.

Грейс кладет ногу мне на колено, затем как ни в чем не бывало вытягивает и вторую. Я вдруг обнаруживаю, что массирую ей ступни.

— Хочешь сказать, что вообще его не включаешь? Понятно, откуда у тебя конская температура.

— Включу, когда за окном станет на пять градусов холоднее, – поясняет она.

— На пять?! – качаю головой. – Митчелл, ты невероятная.

— Это комплимент или порицание?

— Комплицание.

Мне удается вызвать у нее улыбку.

— Знаю, что у меня холодновато, но в журнале платят гроши, а счета кусаются.

— Мне все равно здесь нравится, – признаюсь я, оглядывая комнату.

— Но на твой вкус, тут все слишком ярко, слишком загромождено, слишком… слишком?

— Совершенно верно. Но тебе идет.

Вновь осматривая комнату, замечаю ускользнувшие прежде детали. Среди огромного количества фотографий в самых разнообразных рамках – круглых, овальных, квадратных, разноцветных, деревянных, металлических или под серебро – одна привлекает мое внимание.

— Подожди секунду, – снимаю ее ноги с колен, и она прячет их под одеяло.

Встаю с дивана, подхожу к стене.

— Ой! – стонет Грейс, поняв, на что я смотрю, и закрывает лицо подушкой.

Игнорируя ее стоны, снимаю фото с гвоздика и рассматриваю внимательно. В овальной черной рамке – поразительный вариант Грейс Митчелл.

— Выходит, ты не шутила, что была фигуристкой?

Возвращаюсь к дивану и пристально смотрю на нее. На фотографии – девочка-подросток, затянутая в расшитое блестками платьице. Она запечатлена в момент исполнения сложной фигуры: нога поднята высоко вверх. Отнимаю подушку, и Грейс шипит.

— Хотелось бы подробностей о твоей спортивной карьере.

— Нечего тут рассказывать. В детстве я была страшной непоседой, и мама решила, что спорт поможет мне выплеснуть лишнюю энергию, – кротко отвечает она. – Ходила на фигурное катание несколько лет, однако звезд с неба не хватала и в итоге бросила. Скорее всего, не сломай мои братцы баскетбольное кольцо, на лед я бы вообще не вышла. А так… пришла на пробное занятие, мне понравилось. Ничего интересного, в общем.